Translation of Poem by Bella Akhmadulina, Белла Ахмадулина, "Бабочка," THE BUTTERFLY

 

Белла Ахмадулина
(1937-2010)

                                                                     Бабочка
 Антонине Чернышевой

День октября шестнадцатый столь тёпел,
жара в окне так приторно желта,
что бабочка, усопшая меж стёкол,
смерть прервала для краткого житья.
 
Не страшно ли, не скушно ли? Не зря ли
очнулась ты от участи сестер,
жаднейшая до бренных лакомств яви
средь прочих шоколадниц и сластён?
 
Из мёртвой хватки, из загробной дрёмы
ты рвёшься так, что, слух острее будь,
пришлось бы мне, как на аэродроме,
глаза прикрыть и голову пригнуть.
 
Перстам неотпускающим, незримым
отдав щепотку боли и пыльцы,
пари, предавшись помыслам орлиным,
сверкай и нежься, гибни и прости.
 
Умру иль нет, но прежде изнурю я
свечу и лоб: пусть выдумают – как
благословлю я xищность жизнелюбья
с добычей жизни в меркнущих зрачках.
 
Пора! В окне горит огонь-затворник.
Усугубилась складка меж бровей.
Пишу: октябрь, шестнадцатое, вторник –
и Воскресенье бабочки моей.
 
1979

d

                                             Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

                                                                     The Butterfly
 
for Antonina Chernysheva
 
That day of October (the sixteenth) was warm and caressing,
the heat in the window so cloyingly yellow therefore,
that the butterfly trapped in between the two panes, evanescing,
interrupted her death for to live just a teeny bit more.
 
Isn’t it creepy and tedious—sheer aggravating,
that you’re the one spared the sad fate of your fellow flybutters,
you the most greedy sweet-tooth on a bloom wings pulsating, 
midst all of the other chocolatiers and sweets-lovers? 
 
From out of death’s clutches, from deep in an afterlife’s slumber
you burst forth so cogently; if my poor hearing were keen,
I’d have to do now what I do when the airport planes thunder:
duck down my head, cover my eyes, vacate the scene.
 
Give a pinch of pain, a dash of pollen fine
to unseen fingers unreleasing you,
then sail off aloft in feelings aquiline:
scintillate, luxuriate, then perish and adieu.
 
I’ll die or not, but first I’ll drain, consume
the candlelight and flame: let someone figure how
I bless the stark rapacity of love-for-life in bloom,
with life’s prey coruscating in my dim eyes, on my brow.
 
It’s time! In window burns the flame of last sunray;
the crease between my brows exacerbated,
I write: October sixteenth, Tuesday is it dated:
my butterfly’s sweet Resurrection Day.

 

 

Translation of Poem by Bella Akhmadulina, Белла Ахмадулина, "Бьют часы, возвестившие осень," AUTUMNAL APPLE PLOP

                                                           Image by mploscar on pixabay

Белла Ахмадулина
(1937-2010)

Бьют часы, возвестившие осень:
тяжелее, чем в прошлом году,
ударяется яблоко оземь –
столько раз, сколько яблок в саду.

Этой музыкой, внятной и важной,
кто твердит, что часы не стоят?
Совершает поступок отважный,
но как будто бездействует сад.

Всё заметней в природе печальной
выраженье любви и родства,
словно ты – не свидетель случайный,
а виновник её торжества.

1973

d

                                           Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

                    Autumnal Apple Plop

The clocks are all striking, in token of fall,
they struck so much softer last year I recall; 
one apple falls and then hits the ground hard,
one, then two-three, till they strew the barnyard. 

As if sore insisting the clocks won’t all stop,
that drop-apple music, that clear apple-plop;
the orchard’s engaged in pure bold agitprop,
while seeming to loiter and toss life a sop. 
 
Sad nature, it’s plain, holds a happy love-in,
where we’re all steeped in fondness, blood kin,
as if you’re not dawdling in casual eavesdroppery, 
but the one who’s to blame for the triumphant ploppery. 

 

                                                             Image by Hans on Pixabay

Translation of Poem by Bella Akhmadulina, Белла Ахмадулина, "В тот месяц май, в тот месяц мой," IN THAT MONTH OF MAY

 

Белла Ахмадулина
(1937-2010)

В тот месяц май, в тот месяц мой
во мне была такая лёгкость
и, расстилаясь над землей,
влекла меня погоды лётность.

Я так щедра была, щедра
в счастливом предвкушенье пенья,
и с легкомыслием щегла
я окунала в воздух перья.

Но, слава Богу, стал мой взор
и проницательней, и строже,
и каждый вздох и каждый взлёт
обходится мне всё дороже.

И я причастна к тайнам дня.
Открыты мне его явленья.
Вокруг оглядываюсь я
с усмешкой старого еврея.

 

Я вижу, как грачи галдят,
над чёрным снегом нависая,
как скушно женщины глядят,
склонившиеся над вязаньем.

И где-то, в дудочку дудя,
не соблюдая клумб и грядок,
чужое бегает дитя
и нарушает их порядок.

 

1959

d

                                                  Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

In that month of May, the month of mine,
I felt inside such sprightliness,
contrails in the sky benign
presaged the weather’s flightiness.
 
Magnanimous was I, headstrong,  
anticipating the joy of new song,
capricious, I simpered in prissiness,
dipping my plumage in airiness.
 
But now, thank God, my gaze is bright, 
discriminating, sharp and severe,
for every sigh, for every flight, 
I pay in cold cash that’s more dear.
 
And I feel quite privy to secrets abounding,
marvels of nature are in my purview,
I look all around at ovations resounding,
with the smirk and the leer of an old crafty Jew.
 
I notice the rooks with their clamorous jabber,
hovering over the snow that’s gone black,
the boredom of crones, the dearth of sheer swagger,
as they bend over knitting a weary crookback,
 
And God knows where, on a reedpipe fluting,
trampling petunias in flowerbed squares,
some neighborhood kid, gallivanting and tooting,
raises from lapwork censorious stares. 

 

 

Translation of Poem by Bella Akhmadulina, Белла Ахмадулина, "Два гепарда," TWO CHEETAHS

                                                       image by ambiquinn on pixabay

Белла Ахмадулина
(1937-2010)

Два гепарда

 

Этот ад, этот сад, этот зоо –
там, где лебеди и зоосад,
на прицеле всеобщего взора
два гепарда, обнявшись, лежат.

 

Шерстью в шерсть, плотью в плоть проникая,
сердцем втиснувшись в сердце – века
два гепарда лежат. О, какая,
два гепарда, какая тоска!

Смотрит глаз в золотой, безвоздушный,
равный глаз безысходной любви.
На потеху толпе простодушной
обнялись и лежат, как легли.

Прихожу ли я к ним, ухожу ли
не слабее с той давней поры
их объятье густое, как джунгли,
и сплошное, как камень горы.

Обнялись – остальное неправда,
ни утрат, ни оград, ни преград.
Только так, только так, два гепарда,
я-то знаю, гепард и гепард.
 

1974

d

                                                  Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

                                                                              Two Cheetahs
 
In this hell of a menagerie and zoo—
here where swans preen in gardens zoological—
before all eyes in downright public view
lie two cheetahs doing a thing biological. 

Fur on fur and flesh in warm flesh piercing,
a heart enfolds another heart forever and a day,
two coupling cheetah lovers, O fierce and
yearning misery, to watch them, lackaday! 
 
One eye of gold looks in a golden void,  
the other eye alight with love’s despair,
bringing glee to that mob anthropoid, 
still embracing, there they lay, that pair.

Whether I approach them or keep my distance,
still intense, primordial their thing,
as dense as jungle verdure, their persistence,
and solid as an Alpine rock in spring.
 
They’re coupling—all the rest is folderol,
no bereavements, no impediments, no wall—
just two cheetahs, just the sheer pure therewithal, 
one cheetah plus another . . . and that’s all.

                                                         image by Callmebaz on pixabay

Translation of Poem by Bella Akhmadulina, Белла Ахмадулина, "Заклинание," INCANTATION

 

Белла Ахмадулина
(1937-2010)

Заклинание

 

Не плачьте обо мне – я проживу
счастливой нищей, доброй каторжанкой,
озябшею на севере южанкой,
чахоточной да злой петербуржанкой
на малярийном юге проживу.

 

Не плачьте обо мне – я проживу
той хромоножкой, вышедшей на паперть,
тем пьяницей, поникнувшим на скатерть,
и этим, что малюет Божью Матерь,
убогим богомазом проживу.

 

Не плачьте обо мне – я проживу
той грамоте наученной девчонкой,
которая в грядущести нечёткой
мои стихи, моей рыжея чёлкой,
как дура будет знать. Я проживу.

 

Не плачьте обо мне – я проживу
сестры помилосердней милосердной,
в военной бесшабашности предсмертной,
да под звездой моею и пресветлой
уж как-нибудь, а всё ж я проживу. 

 

1968

d

                                             Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

                                                                         Incantation

Cry not for me—I’ll live my way through,
as a mendicant merry, a kindly con too,  
a southerner shivering in far north’s purview,
as a nasty tubercular Petersburg shrew
in malarian southlands; I’ll make it through.

Cry not for me—I’ll live my way through,
as a gimp-legged beggar at church entry crouching,
a whoreson dead drunk in a low tavern slouching,
as one who paints Mary in tones Prussian blue,
as a poor icon dauber I’ll make my way through.

Cry not for me—I’ll live my way through,
as some literate-loving dumb girlie-girl who
will study my verses and scholarship spew,  
will worship my elbow and red bangs askew,
will memorize my stuff; yeah, I’ll make it through.

Cry not for me, for, oh yeah, I’ll make it through,
as a sister of mercy most kindly, beneficent,
nursing the war wounds of those convalescing and 
under my star, in its rays luminescent, and
yes . . . all the same . . . nonetheless, I’ll get through.

 

 

Translation of Poem by Bella Akhmadulina, Белла Ахмадулина, "Прощание," FARE THEE WELL

 

Белла Ахмадулина
(1937-2010)

Прощание

А напоследок я скажу:
прощай, любить не обязуйся.
С ума схожу. Иль восхожу
к высокой степени безумства.

Как ты любил? — ты пригубил
погибели. Не в этом дело.
Как ты любил? — ты погубил,
но погубил так неумело.

Жестокость промаха... О, нет
тебе прощенья. Живо тело
и бродит, видит белый свет,
но тело мое опустело.

Работу малую висок
еще вершит. Но пали руки,
и стайкою, наискосок,
уходят запахи и звуки.

1960

 

 

d
 
                                            Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 

                                                                 Fare Thee Well

And in conclusion let me say:
bye-bye, force not a love through sadness. 
I’m going nuts. Or soaring way
above the billowing clouds of madness.
 
How did you love? You sipped perdition’s
bane; that’s not the point.
How did you love? Your demolitions,
gauchely going, rendered us disjoint. 
 
So cruel a gaffe . . .  For selfish you
there’s no forgiveness; my body, sightless,
lives and wanders, senses skies of blue,
but it’s a body empty now of brightness.
 
My meagre brain a few lines scant
can still lay down, but I can’t grasp the lever, 
and in a flock, white wings aslant,
all smells and sounds fly off into the ether.
 

https://www.youtube.com/watch?v=Z8VoWTDPVgY

Translation of Poem by Bella Akhmadulina, Белла Ахмадулина, "Другое," THE SOMETHING OTHER

 

Белла Ахмадулина
(1937-2010)

Другое

Что сделалось? Зачем я не могу,
уж целый год не знаю, не умею
слагать стихи и только немоту
тяжёлую в моих губах имею?
 
Вы скажете – но вот уже строфа,
четыре строчки в ней, она готова.
Я не о том. Во мне уже стара
привычка ставить слово после слова.
 
Порядок этот ведает рука.
Я не о том. Как это прежде было?
Когда происходило – не строка –
другое что-то. Только что? - забыла.
 
Да, то, другое, разве знало страх,
когда шалило голосом так смело,
само, как смех, смеялось на устах
и плакало, как плач, если хотело?
 
1966

d

                                                         Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

                                                                               The Something Other

What’s happened? Wherefore and why this numbness?
a whole year now the knack eludes, sideslips,
cannot compose my verses; naught but dumbness,
a grueling muteness dumb is on my lips.
 
You say, But look, you have a perfect stanza,
four lines compact, set down in verse and done.
That’s not what I mean. Can’t stage the extravaganza
that comes when I place word two right next door to word one.
 
Your hand will always sense the proper order.
Not what I mean. How did it used to go?
when what came out was not a line made-to-order,
but some something other. Only what? Don’t know.

Yes, that something other, could it have felt uneasy,
ventriloquizing, cheeky-bold, like spindrift, 
and laughing on the lips, all glee, not queasy,
and weeping purest teardrops when it wished? 

 

                                                                 JuliusH on pixabay

Translation of Poem by Bella Akhmadulina, Белла Ахмадулина, "Новая домна на К М К," THE NEW BLAST FURNACE

 

Белла Ахмадулина
(1937-2010)

                                                               Новая домна на К М К
Где вздымается новая домна,
так работа идет наверху,
словно этому парню удобно
хохотать и висеть на ветру.
 
Он небрежно идет по карнизу,
но, быть может, заметно едва
мимолетною завистью к низу
замутится его голова.
 
Он вздыхает привольно и сладко,
и ступени гудят невпопад,
и огнем осыпается сварка —
августовский ее звездопад.
 
В нем, конечно, отвага без меры,
и задор, и мгновенный расчет,
что девчонка высокие метры
между ним и землею сочтет,
 
У девчонок иные привычки.
Поглядит, не поняв ничего.
Что-то нравится ей, что превыше
высоты, подымавшей его.
 
Но, бывавшая в цирке нечасто,
напряженно подавшись вперед,
побледнеет она за гимнаста,
если тот по канату пройдет.
 
И, глубокой обиды не выдав,
на девчонок, забывших о нем,
он опять с независимым видом
смотрит сверху и брызжет огнем.
 
[from the collection Struna (Violin String), 1962]
 
d
 
                                                        Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 
                                                              The New Blast Furnace at the KMC
 
Where a blast furnace new is ascending,
they labor up high in the sky,
and it all seems routine (condescending?),
for one laughing and wind-surfing guy.
 
Nonchalantly he strolls down a girder in tow,
but, could be, though it’s barely apparent,
a transient yen for safe earth down below
will sober what looks like behavior aberrant.
 
His breath’s free and easy and artless,
while his footsteps sound ripe for a fall,
and the welding torch spatters out sparklets,
like a cascade of August star-fall.
 
He has, of course, daring unbounded,
and fervor, and inner conviction that some
of the girls looking up will be awed and astounded
by the heights that he navigates, feigning humdrum. 
 
But the girls view quite differently this death defyer.
She’ll gaze up befuddled, face blank but inspired. 
Something pleases her that’s so much higher
than the heights to which he has aspired.
 
Having been to the circus but rarely,
all tensed up as she gazes on high,
she goes pale in her fright for the rambler 
as his tightrope he ambles, tough guy. 
 
Careful to hide all his feelings offended
at the girls who’ve lost interest in him,
he looks down from above with insouciance splendid,
while the sparks spatter on with sheer vim. 

 

d

 

Translator’s Note

 

If you google the KMK of the Russian title today you come up with Кузбасский медицинский колледж, which translates as the Kuzbass Medical College, an important medical institution in Kemerovo, which is a major industrial city of Siberia. But the initials as used in our poem of 1962 apparently refer to the Kemerovo Metallurgical Combine. Did Akhmadulina visit the city of Kemerovo in the late fifties or early sixties? I’m not sure, but in Soviet times it was a common practice to send groups of poets and writers on visits to industrial sites, where they could commune with Soviet workers. In what seems now like a far-distant age, the time of the USSR, they were expected to write works of art glorifying the workers or peasants.

 The title of the present poem suggests that this is to be just such a work, the kind demanded of poets by the socialist state, but, as we soon learn in reading the poem, the action has little to do with the actual blast furnace of the title. The poet is, ostensibly, furnishing the government authorities with what they want, while, simultaneously, writing a more subtle and lyrical piece of her own.

 The subject matter of the poem is somewhat muddled. The central character featured is, obviously, the young construction worker who walks steel beams high in the sky, while showing off for the girls watching from below. As for those girls, we get a variety of takes on them. While Stanza 4 suggests that the worker expects the girls below to be impressed by his performance, Stanza 5 begins with a line that reads, literally, “But the girls have different habits” (or different ways of behaving and thinking than the daredevil worker).

 Switching in this Stanza 5 from “girls” in the first line to one particular girl in the rest of the stanza, the poet informs us that this one will “look up [at him] understanding nothing”—as if musing over what’s going on? The last two lines of the stanza are, literally: “Something pleases her that is far higher (loftier)/Than the height that has raised him up.” We wonder what this thing is that is so important to at least one of the girls below.

 Stanza 6 digresses from the present action to present a girl at the circus, looking on anxiously at the antics of a tightrope walker. There is an analogy made here between girls in two places looking up anxiously; a parallel is drawn between a circus performer and a worker “performing” on a high beam. Stanza 7 concludes the poem by describing the construction worker again. Now he is somewhat peeved (but hiding his displeasure behind “an independent air”) because the girls down below have “forgotten about him.” This strikes the reader as somehow odd. After all of the anxious looking up, no more anxiousness, no more awe at or appreciation of the performance. So what are the girls doing now? Could it be that the image of their awestricken observation of the construction worker is something that he himself has conjured up in his own imagination?

 Perhaps the key to the whole thing lies in Stanza 5, where at least one girl with a different take on things is introduced. I would suggest that this girl may be emblematic of the poet herself, she who finds much more elevated things to entrance her than someone showing off on a steel beam or walking a tightrope at the circus. The central lyric image of the poem appears both in Stanza 3 and in the final stanza. It is that of the welder’s torch as it “spatters out sparklets” that resemble a shower of falling stars in August. This may be the lofty, elevated something that the girl appreciates, an image of God’s perpetual beauty in the universe.

 I first came across this poem in The Penguin Book of Russian Verse, a lovely paperback edited by Dimitri Obolensky and published in 1962. Almost as a kind of afterthought, Obolensky includes this piece of verse, and only this one, as representative of Akhmadulina’s work; the poem appears on the last page of his book. When choosing a poem from this young poet, from her earliest collection—also published in 1962—Obolensky could not have imagined what a great poet was in the offing, what Bella Akhmadulina was to become in the years that followed.

 

 

Translation of Poem by Bella Akhmadulina, Белла Ахмадулина, "Игры и шалости," GAMES AND CHILDISH MISCHIEF

 

Белла Ахмадулина
(1937-2010)

 

Игры и шалости

Мне кажется, со мной играет кто-то.
Мне кажется, я догадалась – кто,
когда опять усмешливо и тонко
мороз и солнце глянули в окно.

Что мы добавим к солнцу и морозу?
Не то, не то! Не блеск, не лёд над ним.
Я жду! Отдай обещанную розу!
И роза дня летит к ногам моим.

 

Во всём ловлю таинственные знаки,
то след примечу, то заслышу речь.
А вот и лошадь запрягают в санки.
Коль ты велел – как можно не запречь?

Верней – коня. Он масти дня и снега.
Не всё ль равно! Ты знаешь сам, когда:
в чудесный день! – для усиленья бега
ту, что впрягли, ты обратил в коня.

Влетаем в синеву и полыханье.
Перед лицом – мах мощной седины.
Но где же ты, что вот – твоё дыханье?
В какой союз мы тайный сведены?

Как ты учил – так и темнеет зелень.
Как ты жалел – так и поют в избе.
Весь этот день, твоим родным издельем,
хоть отдан мне, – принадлежит Тебе.

А ночью – под угрюмо-голубою,
под собственной твоей полулуной –
как я глупа, что плачу над тобою,
настолько сущим, чтоб шалить со мной.

 

1 марта 1981

 

d
Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

                                                   Games and Childish Mischief

Someone, so it seems, has been toying with me,
and I know, I believe, who’s the one mocking/sneaking,
when wryly once more, so sardonically,
sunlight and frost in my window come peeking.

So what do we add to the frost and sunlight?
No, not that, no! Not a glimmer of ice on the street.
I’m waiting! Give me the rose that was promised forthright!
And the rose of the day flies and falls at my feet.

In all things mysterious signs seem to wedge,
some faint trace of something, some nattering lexical,
see there, they’re harnessing horsie to sledge;
since you’ve conjured the horsie the rest is inexorable.

Check that: not a horsie, a steed—the color of daylight lit snowly.
But does it really matter! Thou knowest the when and what need:
once upon a wonderful day! so’s to make him run faster, not slowly,
from horsie converted to rip-roaring steed!
 
We fly off into blazes of indigo blue,
close at hand there’s a hank of gray hair lacking tether,
but where art Thou now, for your breath’s out of true?
What clandestine harmony binds us together?
 
The way that you taught me, the green foliage darkens,
infused with Thy pity are songs sung all folksily,   
the whole of this day to Thy handiwork hearkens,
although lent out to me all belongs still to Thee.
 
And then in the night, neath a blue moon of gloom,
neath Thy own dearest slice of half moon,
how stupid of me for to shed tears o’er Thee,
so alive in the flesh, there to play pranks on me.

 

 

Translation of Poem by Bella Akhmadulina, БЕЛЛА АХМАДУЛИНА, "Моя машинка — не моя," TYPEWRITER/WRITING

 

БЕЛЛА АХМАДУЛИНА
(1937-2010)
 
Моя машинка — не моя.
Мне подарил ее коллега,
которому она мала,
а мне как раз, но я жалела
 
ее за то, что человек
обрек ее своим повадкам,
и, сделавшись живей, чем вещь,
она страдала, став подарком.
 
Скучал и бунтовал зверек,
неприрученный нрав насупив,
и отвергал как лишний слог
высокопарнейший мой суффикс.
 
Пришелец из судьбы чужой
переиначивал мой почерк,
меня неведомой душой
отяготив, но и упрочив.
 
Снесла я произвол благой
и сделаюсь судьбой моею —
всегда желать, чтоб мой глагол
был проще, чем сказать умею.
 
Пока в себе не ощутишь
последней простоты насущность,
слова твои — пустая тишь,
зачем ее слагать и слушать?
 
Какое слово предпочесть
словам, их грешному излишку —
не знаю, но всего, что есть,
упор и понуканье слышу.
 
d
 
                                        Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 
 
           Typewriting/Writing

My typewriter’s not really mine.
A colleague gave her to me gratis;
for him she typed too small and fine,
for me just right, but I felt sad, as
 
mortal man had her consigned
to live by his designs and habits;
not thing, but now alive, she whined
and suffered, being gifted gratis.
 
Her nature was, as yet, still feral;
she scowled, rebelled, this little beastie;
she panned my poems, “too mannered, sterile,”
my suffixes, “pretentious, yeasty.” 
 
Intruder from a strange demesne,
my writing fonts she switched, replaced, 
encumbered my soul in a way new and strange,
solidified me, for all that, yet debased.
 
Poor victim of abuse benign,
I’ll yield to fate’s rebuff and slight:
to always wish my style aligned
with simpler ways than how I write.
 
Until within yourself you feel
the exigence of guilelessness,
your words are but a void genteel;
why write verse steeped in speciousness?
 
What word should I pick to serve my needs
from the glut of iniquitous words rife and boding?
Don’t know, but behind all harangues and vile screeds,
I hear a taut straining, salubrious goading.
 

Translation of Poem by Bella Akhmadulina, Белла Ахмадулина, "Прохожий, мальчик, что ты? Мимо," BYPASSER BOY

 

Белла Ахмадулина
(1937-2010)
 
Прохожий, мальчик, что ты? Мимо
иди и не смотри мне вслед.
Мной тот любим, кем я любима!
К тому же знай: мне много лет.
 
Зрачков горячую угрюмость
вперять в меня повремени:
то смех любви, сверкнув, как юность,
позолотил черты мои.
 
Иду… февраль прохладой лечит
жар щёк… и снегу намело
так много… и нескромно блещет
красой любви лицо моё.
 
1974 г
 
d

                                                 Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 
Bypasser-boy, what’s up, go-getter?
Move on and don’t look back—adieu!
My one beloved loves me better,
besides, I’m way too old for you.
 
Rein in your eyeballs’ hot moroseness,
don’t glomp that avid gleam on me;
love’s laughter flashing youthful gaucheness
has gilded all my features, see?
 
By snowdrifts… crisp air, February,
my hot cheeks soothed… I walk apace,
while indiscreet… yet ever wary
that blush of love that’s on my face.
 

 

 

Translation of Poem by Bella Akhmadulina, Белла Ахмадулина, "Из глубины моих невзгод," "From out of the depths of my miseries"

 

Белла Ахмадулина
(1937-2010)
 
Из глубины моих невзгод
молюсь о милом человеке.
Пусть будет счастлив в этот год,
и в следующий, и вовеки.
 
Я, не сумевшая постичь
простого таинства удачи,
беду к нему не допустить
стараюсь так или иначе.
 
И не на радость же себе,
загородив его плечами,
ему и всей его семье
желаю миновать печали.
 
Пусть будет счастлив и богат.
Под бременем наград высоких
пусть подымает свой бокал
во здравие гостей веселых,
 
не ведая, как наугад
я билась головою оземь,
молясь о нем — средь неудач,
мне отведенных в эту осень.
 
1960 г

d

                                        Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 
From out of the depths of my miseries
I pray for one most dear to me, mine.
May he be relieved of his pain, his worries,
this year, and the next, and then on for all time.
 
I who have never been able to fathom
the simplistic secrets of luck’s every whim,
keep striving and trying past pitfall and chasm
to ward off misfortunes impinging on him.
 
And ever alert all distress to divert,
neglecting my megrims and own private woes,
I stand and all hardship and danger avert
from him and his family, may they find repose.  
 
Let him be contented, and happy and rich.
Under fame’s yoke which oft tends to destroy us,
may he raise a glass—to avoidance of kitsch,
and to health of all comrades most happy and joyous,
 
unaware in his bliss how in a blind fury
I lie pounding my head on the ground,
while praying for him amidst agonized worry
that plagues all my ramshackle psyche unsound.  
 

Translation of Poem by Bella Akhmadulina, Белла Ахмадулина, "Сумерки," GLOAMING

 

Белла Ахмадулина
(1937-2010)

                        Сумерки
 
Есть в сумерках блаженная свобода
от явных чисел века, года, дня.
Когда? – Неважно. Вот открытость входа
в глубокий парк, в далекий мельк огня.
 
Ни в сырости, насытившей соцветья,
ни в деревах, исполненных любви,
нет доказательств этого столетья, –
бери себе другое – и живи.
 
Ошибкой зренья, заблужденьем духа
возвращена в аллеи старины,
бреду по ним. И встречная старуха,
словно признав, глядит со стороны.
 
Средь бела дня пустынно это место.
Но в сумерках мои глаза вольны
увидеть дом, где счастливо семейство,
где невпопад и пылко влюблены,
 
где вечно ждут гостей на именины –
шуметь, краснеть и руки целовать,
где и меня к себе рукой манили,
где никогда мне гостем не бывать.
 
Но коль дано их голосам беспечным
стать тишиною неба и воды, –
чьи пальчики по клавишам лепечут? –
Чьи кружева вступают в круг беды?
 
Как мне досталась милость их привета,
тот медленный, затеянный людьми,
старинный вальс, старинная примета
чужой печали и чужой любви?
 
Еще возможно для ума и слуха
вести игру, где действуют река,
пустое поле, дерево, старуха,
деревня в три незрячих огонька.
 
Души моей невнятная улыбка
блуждает там, в беспамятстве, вдали,
в той родине, чья странная ошибка
даст мне чужбину речи и земли.
 
Но темнотой испуганный рассудок
трезвеет, рыщет, снова хочет знать
живых вещей отчетливый рисунок,
мой век, мой час, мой стол, мою кровать.
 
Еще плутая в омуте росистом,
я слышу, как на диком языке
мне шлет свое проклятие транзистор,
зажатый в непреклонном кулаке.

1966

d

Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

                            Gloaming
 
In gloaming there’s a beatific freedom
from dates delineated: of century/year/day.
When? No matter. Look: an arboretum,
a distant flick of light, a clear pathway.
 
Not in succulence that saturates a floscule,
nor in trees, bees, bee-trees full of love
is there firm proof of our year, age, or tidepool;
so pick one for yourself—then live, my dove.
 
Some mote in eye, misapprehended lifeforce
returns me to walkways of times long gone by;
as I wander those allées an old woman perforce
must needs know me and give me the sober side-eye.
 
In daylight the place appears rife with resentment,
but in gloaming my gaze is set free
to look at a home of familial contentment,
where, beating the odds, ardent lovers find glee,
 
where festive occasions put out welcome mats
to parties all clamor and blushes, hand-kissing,
where look: they just waved, “Come right on in, lass;
have a drink, sing a song; you’re the only one missing!”
 
But if by fate destined that their voices tender
must fade in silent skies and waters’ flow,
whose fingers, then, will play the chords of splendor,
whose Mechlin lace will hang in drapes of woe?
 
Yet how was I to their warm welcome woken,
how could I hear the slow strains played above,
the ancient waltz, the ever-ancient token
of someone else’s sorrow, else’s love?
 
Still possible it is for mind and hearing
to join a game where enter into play
a river, empty field, that old crone leering,
a village with three purblind lights astray.
 
There my soul’s smile, equivocal-elusive,
goes wandering, oblivious, far off,
to that homeland whose ways and words effusive
by some mistake I’ll know, whose juice I’ll quaff. 
 
But, frightened by the darkness, my mind cowers,
abstemious becomes, meanders, wants to see
a distinct sketch of living things, trees, flowers,
my era, hour, table, bed, latchkey.
 
Still ranging through a dewy whirl of whisper,
I hear the foreign-language gibberish
voiced by some damn loud-of-mouth transistor
that’s clutched in some intransigent dumb fist.

 

 

Translation of Poem by Bella Akhmadulina, Белла Ахмадулина, ONCE, "Однажды, покачнувшись на краю"

 

Bella Akhmadulina

Белла Ахмадулина
(1937-2010)

 

Однажды, покачнувшись на краю
всего, что есть, я ощутила в теле
присутствие непоправимой тени,
куда-то прочь теснившей жизнь мою.

Никто не знал, лишь белая тетрадь
заметила, что я задула свечи,
зажженные для сотворенья речи, –
без них я не желала умирать.

Так мучилась! Так близко подошла
к скончанью мук! Не молвила ни слова.
А это просто возраста иного
искала неокрепшая душа.

Я стала жить и долго проживу.
Но с той поры я мукою земною
зову лишь то, что не воспето мною,
всё прочее – блаженством я зову.

1960

d

Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
                                

                                  Once

Once, while staggering and reeling on the brink
of all that is, I sensed, my inner spirit singeing,
the presence of a shade relentless and rose-pink
that pressed on me, upon my life impinging.
 
No one but my sketchpad pure white beheld
how I blew out the candle flames of yearning, 
the ones that watched my lucubrations swell;
I did not want to die with them still burning.
 
Agony! Quite near I came to putting end to torment,
but not a word I uttered, nothing, naught.   
A simple growing older, a change of age and ferment
my fledgling, still unwingéd soul then sought.
 
After that I started living, a long life’s yet to come,
but since that time what things are anguish-hued
I call just those that by me are unsung;
all else on earth I term beatitude.

 

                                                        Literary Translation/Adaptation

(Variant)

Once, as I staggered some edge inaccessible,  

washed down the sluiceways of streams irrepressible,

I felt in the sway of a shade gone astray,

crowding me, pushing my life off away.

 

My white notebook only observed my distresses,  

I’d blown out the candles I lit on the sly,

lit for creating of stanzas and verses,

without my lit candles I wished not to die.

 

The pain! How close I came then to appeasing the hunger,

the wish to be done with that aching black hole;

she seemed off in search of an age older, younger,

my callow and young fledgling soul.

 

I started back living, I’ll live on for long,

but since then I call woeful things torment-hued  

only the things I sing not of in song,  

all else on this earth I call beatitude.