Translation of Poem by Vladislav Khodasevich, "Друзья, друзья! Быть может, скоро," DEAR FRIENDS OF MINE

                                                                    GoranH on Pixabay

Vladislav Khodasevich
(1886-1939)

 

Друзья, друзья! Быть может, скоро –
И не во сне, а наяву –
Я нить пустого разговора
Для всех нежданно оборву
 
И, повинуясь только звуку
Души, запевшей, как смычок,
Вдруг подниму на воздух руку,
И затрепещет в ней цветок,
 
И я увижу и открою
Цветочный мир, цветочный путь, –
О, если бы и вы со мною
Могли туда перешагнуть!
 
1921

d

                                                Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

Dear friends of mine! Quite soon norms will shatter—
Not in a dream but in here and in now—
I’ll cut the thread of all trivial chatter,
Slice it abruptly and rend it, and how!
 
And trusting alone in my soul’s gentle wailing,
Which sounds like a violin bow stroking strings, 
I’ll raise up one hand to the air softly sailing,  
While holding a flower that quivers and sings,
 
And then I’ll discover it, view it (you see?),
A new world florescent, a flowery pathway;
O if only you too could cross over with me,
Join that blossoming realm, come away!

 

 

Translation of Poem by Vladislav Khodasevich, "Когда б я долго жил на свете," IF I WERE TO LIVE LONG

 

Vladislav Khodasevich
(1886-1939)

 

Когда б я долго жил на свете,
Должно быть, на исходе дней
Упали бы соблазнов сети
С несчастной совести моей.
 
Какая может быть досада,
И счастья разве хочешь сам,
Когда нездешняя прохлада
Уже бежит по волосам?
 
Глаз отдыхает, слух не слышит,
Жизнь потаенно хороша,
И небом невозбранно дышит
Почти свободная душа.
 
1921
 
d
                                              Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 
If I were to live long on this earth steeped in nescience,
Toward the end of my days, often lax and purblind,
I’d free my dejected, lugubrious conscience
From enticements of life’s daily labors and grind.
 
How can vexation mean more than a trifle,
Can happiness ever be something wished for,
When a shiver from worlds faraway, non-despisal
Tingles your scalp and lights up every pore?
 
Your eyesight’s at rest and your hearing hears nothing,
Way down deep life is good for there’s nothing amiss,
While your soul, almost free near a watercourse gushing,
Breathes in what’s imminent: heavenly bliss.
 

 

Translation of Poem by Vladislav Khodasevich, "Встаю расслабленный с постели," RADIO RAYS

                                                                    "Havana Syndrome"

Vladislav Khodasevich
(1886-1939)

 

Встаю расслабленный с постели.
Не с Богом бился я в ночи, –
Но тайно сквозь меня летели
Колючих радио лучи.
 
И мнится: где-то в теле живы,
Бегут по жилам до сих пор
Москвы бунтарские призывы
И бирж всесветный разговор.
 
Незаглушимо и сумбурно
Пересеклись в моей тиши
Ночные голоса Мельбурна
С ночными знаньями души.
 
И чьи-то имена, и цифры
Вонзаются в разъятый мозг,
Врываются в глухие шифры
Разряды океанских гроз.
 
Хожу – и в ужасе внимаю
Шум, не внимаемый никем.
Руками уши зажимаю –
Всё тот же звук! А между тем…
 
О, если бы вы знали сами,
Европы темные сыны,
Какими вы еще лучами
Неощутимо пронзены!
 
1923
 
d
 
                                                  Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

                                Radio Rays
 
Drained and fatigued from my bed I’m arising.
Not with the Lord was I battling all night,
But secretly through me went rhapsodizing
The barbed-wire radio rays’ blatherskite.
 
And I feel: alive in my body, capricious,
Through my veins at this moment they flow and they glide,
Moscovia’s pleas and appeals seditious,
Cacophonous hum of stock markets worldwide.
 
Ever unstifled, chaotically sounding,
The nocturnal voices of Melbourne, Australia,
Cross paths in my silence, confusing, confounding,
With my nocturnal, private Nachtseite der Seele.
 
And somebody’s names, some numerals and digits
Go stabbing their way into my brain galvanic,
Smash through the deafened dim ciphers prodigious
Of electric discharges in storms oceanic.
 
I amble about and in horror I hearken
Unto sounds never hearkened unto by no one.
I cover my ears with my hands in the dark and
The same buzz goes buzzing! And meantime suppose one . . .
 
O ill-informed sons of dear Europe’s abodes,
If only somehow you could discern and feel
How your life is pierced by the same rays and codes,
Imperceptibly spun on the same spinning wheel! 

 

 

Translation of Poem by Vladislav Khodasevich, Владислав Ходасевич, "Было на улице полутемно," OUT ON THE STREET A DAY FADING TO GLOAMING

 

Владислав Ходасевич
(1886-1939)

Было на улице полутемно.
Стукнуло где-то под крышей окно.

Свет промелькнул, занавеска взвилась,
Быстрая тень со стены сорвалась —

Счастлив, кто падает вниз головой:
Мир для него хоть на миг — а иной.

December 23, 1923. Saarow

d

                                               Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

Out on the street a day fading to gloaming.
A window in attic is knocking and groaning.
 
Brief flicker of light and the drapes billow high,
A shadow on wallpaper breaks free to die . . .
 
Happy is he who falls headlong toward Nought:
Though his world’s just a glint it’s still Ought.  

                                                Golden Gate Bridge Suicide Memorial

Translation of Poem by Vladislav Khodasevich, "Окна во двор," VIEW FROM WINDOWS THAT FACE THE COURTYARD

                                                               Courtyard in St. Petersburg

Vladislav Khodasevich
(1886-1939)

 

                   Окна во двор

Несчастный дурак в колодце двора
Причитает сегодня с утра,
И лишнего нет у меня башмака,
Чтоб бросить его в дурака.
. . . . . . . . . . . . . . . .
Кастрюли, тарелки, пьянино гремят,
Баюкают няньки крикливых ребят.
С улыбкой сидит у окошка глухой,
Зачарован своей тишиной.
. . . . . . . . . . . . . . . .
Курносый актер перед пыльным трюмо
Целует портреты и пишет письмо, –
И, честно гонясь за правдивой игрой,
В шестнадцатый раз умирает герой.
. . . . . . . . . . . . . . . .
Отец уж надел котелок и пальто,
Но вернулся, бледный как труп:
"Сейчас же отшлепать мальчишку за то,
Что не любит луковый суп!"
. . . . . . . . . . . . . . . .
Небритый старик, отодвинув кровать,
Забивает старательно гвоздь,
Но сегодня успеет ему помешать
Идущий по лестнице гость.
. . . . . . . . . . . . . . . .
Рабочий лежит на постели в цветах.
Очки на столе, медяки на глазах,
Подвязана челюсть, к ладони ладонь.
Сегодня в лед, а завтра в огонь.
. . . . . . . . . . . . . . . .
Что верно, то верно! Нельзя же силком
Девчонку тащить на кровать!
Ей нужно сначала стихи почитать,
Потом угостить вином…
. . . . . . . . . . . . . . . .
Вода запищала в стене глубоко:
Должно быть, по трубам бежать нелегко,
Всегда в тесноте и всегда в темноте,
В такой темноте и такой тесноте!

1924
 
d
 
                                            Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 

                                              View from Windows that Face the Courtyard
 
The unfortunate retard out there by the well
Has been wailing since morning nonstop,
And me, I don’t have a spare shoe or inkwell
To chunk at that guileless milksop.
 
Drunkenly clatter the pans, pots and plates,
Vociferous children their nannies are shushing.
At his window a smiling deaf guy suspirates, 
Beguiling him, silence inside him is gushing.
 
In front of a pier glass sits actor snub-nosed;
He writes a long missive and feels discomposed;
In his head seeking ways to play roles best and fast,
A hero for umpteenth time gasps out his last.
 
A father had put on his coat and his derby,
But came back all pale in high dudgeon:
“Give a whack to the head of recalcitrant Herbie,
Cause he won’t eat his soup with the onion!”
 
An unshaven geezer pulls bedstead aside,
With diligence hammers a nail,
But a guest makes his way up the stairs to his side,
Alas, interrupts his travail.
 
Wreathed in flowers a worker lies steeped in demise.
His specs on the table, copper coins on his eyes,
His jaw is tied shut and his clutched palms upraised,  
He’ll be on ice today and tomorrow ablaze.
 
What’s fair and what’s square, you cannot forcibly
Drag a girlie to bed down with you!
You first have to read her some nice poetry,
And treat her to wine or homebrew.
 
Deep in the wall you can hear water squeaking:
Could be the drain pipes are clogged up and beseeching.
Why always all cramped tight and always in murk?
Such cursed constriction, such darkness berserk!
 

Translation of Poem by Vladislav Khodasevich, "Звезды," THE STARS

 

Vladislav Khodasevich
(1886-1939)

 

                    Звезды

Вверху – грошовый дом свиданий.
Внизу – в грошовом «Казино»
Расселись зрители. Темно.
Пора щипков и ожиданий.
 
Тот захихикал, тот зевнул…
Но неудачник облыселый
Высоко палочкой взмахнул.
Открылись темные пределы,
 
И вот – сквозь дым табачных туч –
Прожектора зеленый луч.
На авансцене, в полумраке,
Раскрыв золотозубый рот,
 
Румяный хахаль в шапокляке
О звездах песенку поет.
И под двуспальные напевы
На полинялый небосвод
 
Ведут сомнительные девы
Свой непотребный хоровод.
Сквозь облака, по сферам райским
(Улыбочки туда-сюда)
 
С каким-то веером китайским
Плывет Полярная Звезда.
За ней вприпрыжку поспешая,
Та пожирней, та похудей,
 
Семь звезд – Медведица Большая –
Трясут четырнадцать грудей.
И до последнего раздета,
Горя брильянтовой косой,
 
Вдруг жидколягая комета
Выносится перед толпой.
Глядят солдаты и портные
На рассусаленный сумбур,
 
Играют сгустки жировые
На бедрах Etoile d`amour,
Несутся звезды в пляске, в тряске,
Звучит оркестр, поет дурак,
 
Летят алмазные подвязки
Из мрака в свет, из света в мрак.
И заходя в дыру всё ту же,
И восходя на небосклон, –
 
Так вот в какой постыдной луже
Твой День Четвертый отражен!..
 
Нелегкий труд, о Боже правый,
Всю жизнь воссоздавать мечтой
Твой мир, горящий звездной славой
И первозданною красой.
 
1925
 
d
 
                                              Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 
 
Epigraph: [And on the Fourth Day] “God made two great lights; the greater light to rule the day, and the lesser light to rule the night; he made the stars also. And God set them in the firmament of the heaven to give light upon the earth. And to rule over the day and over the night, and to divide the light from the darkness; and God saw that it was good. And the evening and the morning were the fourth day” (Genesis 1: 16-19).
 
 
 
                               The Stars
 
Upstairs some shabby rooms for rendezvous.
A grungy “Casino” down below, bookmaking,
Where those attending took a seat or two.
A pinch and squeal in darkness . . . waiting.
 
A high-pitched giggle, one large yawn . . .
And then some loser, cue-ball bald,
Brandished wand and waved it: dawn.
A brightness rising, pallid, palled; 
 
Through clouds of smoke-tobacco gray
Projected was a greenish ray.
In semi-dark, at front stage catwalk,
His gob gleaming golden with molars,  
 
A ruddy-cheeked fancy man in chapeau claque 
Croons a soft ditty extolling the stars.
Beneath a heavenly firmament faded,
To the strains of a melody frankly lubricious,  
 
A bevy of girlies lascivious, jaded
Are into a roundelay quite meretricious.
Through smoke-clouds and heavenly Fields Elysian
(With a grin to left, then one to right),
 
Holding a fan that looks Asian-Chinese and
Floating in haze comes the Polar Star bright. 
Skipping behind her in haste, lively, chipper,
One slightly plumper, the next a bit lean,
 
Prance seven more stars—constellation Big Dipper—
With bouncing and shaking of titties fourteen.
Then, dressed in naught but the suit of her birthday,
Holding a glistening scythe in one hand,
 
A limpid-legged comet sashays down the gangway,
And ends up in front of the hoi polloi band.
The soldiers and tailors and whatnot are gaping,
Basking in tawdriness crass and impure, 
 
Cellulite fat spots are dimpling, reshaping
On the thighs and the hips of Etoile d’amour;
The stars are cavorting, all bottoms are shaking,
The orchestra blares and the nincompoop croons,
 
Diamond-specked garters are fluttering, quaking
From darkness to light and from blessèd to doomed. 
Everything’s mired in the same bloody muddle
And rises up high into heaven’s perfection—
Lord God, take a look at the shameful mudpuddle,
In which Thy Day Four finds its reflection!
 
No easy task, O Lord of Hosts,
To re-create through my dim schemes
Thy World of searing sidereal gleams, 
Of pristine loveliness in dreams.
 

                                                               ArtTower on Pixabay

 

Translation of Poem by Vladislav Khodasevich, Ходасевич, Владислав Фелицианович, "День," ONE DIURNAL DAY

 

Ходасевич, Владислав Фелицианович

 

Vladislav Khodasevich
(1886-1939)

 

                         День

Горячий ветер, злой и лживый.
Дыханье пыльной духоты.
К чему душа, твои порывы?
Куда еще стремишься ты?
 
Здесь хорошо. Вкушает лира
Свой усыпительный покой
Во влажном сладострастьи мира,
В ленивой прелести земной.
 
Здесь хорошо. Грозы раскаты
Над ясной улицей ворчат,
Идут под музыку солдаты,
И бесы юркие кишат:
 
Там разноцветные афиши
Спешат расклеить по стенам,
Там скатываются по крыше
И падают к людским ногам.
 
Тот ловит мух, другой танцует,
А этот, с мордочкой тупой,
Бесстыжим всадником гарцует
На бедрах ведьмы молодой…
 
И верно, долго не прервется
Блистательная кутерьма
И с грохотом не распадется
Темно-лазурная тюрьма.
 
И солнце не устанет парить,
И поп, деньку такому рад,
Не догадается ударить
Над этим городом в набат.
 
Весна 1920, Москва
14—28 мая 1921, Петроград
 
 
 
d
 
Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 
                  One Diurnal Day
 
A searing wind, false-hearted, spiteful.
A breath of suffocating dust.
Wherefore, my soul, your passions frightful,
Toward what end are your strivings thrust?
 
All’s well here and my lyre’s basking
In soporific calm, at ease,
Voluptuousness moist, long-lasting,
A lazy charm that can’t but please.
 
All’s well here and the thunder fearful
Growls above the sunlit street;
Soldiers are marching to music most martial,
And demons light-footed cavort, teem and streak.
 
Over there the bright-colored flyers
Are hastily pasted by those imps on walls;
Over there they skim rooftops and spires,
Then fall at the feet of the short or the talls. 
 
One fiend catches flies and one dances a tango,
And that one, he of the mug stupidest,
Prances, cavorts in a shameless fandango
On the hips of a young fetching witch . . .
 
No time soon, I’m afraid, this won’t end with a bang,
All the sparkly, bodacious commotion;
It won’t fall apart with a whimper or clang, 
The lazuline prison, the sheer locomotion.
 
For the sun never tires of its ceaselessly beaming;
To the archpriest in charge it will never occur
To sound the alarm over city streets teeming;
Days like this smell for him sweet as myrrh.
 

 

Translation of Poem by Vladislav Khodasevich, ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ, "К психее," TO PSYCHE

 

ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ
(1886-1939)

                                                                          К психее
Душа! Любовь моя! Ты дышишь
Такою чистой высотой,
Ты крылья тонкие колышешь
В такой лазури, что порой,
 
Вдруг, не стерпя счастливой муки,
Лелея наш святой союз,
Я сам себе целую руки,
Сам на себя не нагляжусь.
 
И как мне не любить себя,
Сосуд непрочный, некрасивый,
Но драгоценный и счастливый
Тем, что вмещает он – тебя?

13 мая — 18 июня 1920

d

                                            Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

                      To Psyche

O soul! My love! You breathe-respire
The purest air of celestial dreams,
Your slender wings pulsate with fire,
In such azure it sometimes seems
 
That I can’t get enough of just looking at me, 
And aloft in the sanctity of our conjugal banns,
The bliss of my torment seeks its apogee,
And I find myself kissing my own profane hands.
 
But how can I not love my physical self,
A cabinet built cockeyed and twisted askew,
But precious for all that, a happy half shelf,
Since I know that inside it contains sheerest you?

 

 

                                                        Psyche, Greek Goddess of the Soul

 

Translation of Poem by Vladislav Khodasevich, "Сквозь дикий грохот катастроф," THROUGH DIN OF RUIN, CATASTROPHE

 

Vladislav Khodasevich
(1886-1939)
 
Сквозь дикий грохот катастроф
Твой чистый голос, милый зов
Душа услышала когда-то…
 
Нет, не понять, не разгадать:
Проклятье или благодать, —
Но петь и гибнуть нам дано,
И песня с гибелью — одно.
Когда и лучшие мгновенья
Мы в жертву звукам отдаем —
Что ж? Погибаем мы от пенья
Или от гибели поем?
 
А нам простого счастья нет.
Тому, что с песней рождено,
Погибнуть в песне суждено…
 
<1926-1927>
 

d

                                                Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

Through din of ruin, catastrophe,    
My soul once heard that rhapsody:
The tender call of your sweet voice. . .
 
I cannot grasp nor see the sense:
A curse or great benevolence?
To us is given song and death,
We sing and die in the same breath.
If our best instants edifying 
We sacrifice to songs we sigh,
Which is it? Does singing lead to dying 
Or do we sing because we die?

For us there is no simple bliss,
For he who’s born with song on lips
In song will find apocalypse.

 

                                                                                Orpheus

Translation of Poem by Vladislav Khodasevich, Владислав Ходасевич, "Горит звезда, дрожит эфир," THE TREMBLING ETHER STARLIGHT SUNDERS

 

Владислав Ходасевич
(1886-1939)
 
Горит звезда, дрожит эфир,
Таится ночь в пролеты арок.
Как не любить весь этот мир,
Невероятный Твой подарок?
 
Ты дал мне пять неверных чувств,
Ты дал мне время и пространство,
Играет в мареве искусств
Моей души непостоянство.
 
И я творю из ничего
Твои моря, пустыни, горы,
Всю славу солнца Твоего,
Так ослепляющего взоры.
 
И разрушаю вдруг шутя
Всю эту пышную нелепость,
Как рушит малое дитя
Из карт построенную крепость.
 
4 декабря 1921

d

                                            Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 
The trembling ether starlight sunders,
In bays of arches night thoughts lurk.
How not to love the whole world’s wonders,
Thy sumptuous gift, astute earthwork?
 
Thou gavest me five non-precise senses,
Thou gavest me time and teeming space,
In heat haze of art’s doubtful graces
My soul inconstant writhes in place.
 
And I create ex nihilo
Thy seas and deserts, peaks of mountains,
The glories of Thy sun aglow,
Which dazzles eyes, illumines fountains,
 
And then in jest to fluff and flinders
I smash Thy lush, absurd demesne, 
Just as a child leaves naught but splinters
Of what was once his model plane. 
 

 

 

Translation of Poem by Vladislav Khodasevich, ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ, "Как выскажу моим косноязычьем," "How can this tangled tongue of mine express"

 

ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ

(1886-1939)

 

Как выскажу моим косноязычьем

Всю боль, весь яд?

Язык мой стал звериным или птичьим,

Уста молчат.

 

И ничего не нужно мне на свете,

И стыдно мне,

Что суждены мне вечно пытки эти

В его огне;

 

Что даже смертью, гордой, своевольной,

Не вырвусь я;

Что и она - такой же, хоть окольный,

Путь бытия.

 

31 марта 1921, Петербург 

 

d

 

Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

 

How can this tangled tongue of mine express

The all of the pain and the whole of contagion?

My tongue’s become a birdlike thing,

                A dumb beast grunts;   

    My lips are mute.

 

There’s nothing on this earth I want or need,

And I’m ashamed

That fate’s decreed that I must dwell in anguish,

And writhe

In hellish fire.

 

That e’en in Death, so proud, so willful Death,

I’ll not burst free;

That even She will lead me

Down that same—

Be it devious, circuitous—

Roundabout

Path of earthly existence.

 

                                      

                                        Aleksandr Blok Verses on Wall in the Netherlands

                                                ("Night, Street, Lamplight, Pharmacy")

Translation of Poem by Vladislav Khodasevich, Владислав Ходасевич, «Обо всем в одних стихах не скажешь...» "Takes More Than Verses To Tell The Whole Tale"

 

Владислав Ходасевич

(1886-1939)

 

«Обо всем в одних стихах не скажешь...»

 

Обо всем в одних стихах не скажешь,

Жизнь идет волшебным, тайным чередом,

Точно длинный шарф кому-то вяжешь,

Точно ждешь кого-то, не грустя о нем.

 

Нижутся задумчивые петли,

На крючок посмотришь – всё желтеет кость,

И не знаешь, он придет ли, нет ли,

И какой он будет, долгожданный гость.

 

Утром ли он постучит в окошко

Иль стопой неслышной подойдет из тьмы

И с улыбкой, страшною немножко,

Всё распустит разом, что связали мы.

 

14 декабря 1915

 

 

Literal Translation

In verses alone you cannot tell about everything,

Life goes on its magic secret way,

As if you’re knitting a long scarf for someone,

As if you await someone, not pining for him.

 

Pensive loops are strung together,

You look at the knitting hook; the bone [handle] goes on gleaming yellow,

And you don’t know, will he come, won’t he,

And what he’ll be like, the long-awaited guest.

 

Will it be morning when he taps at the window

Or walks up out of the darkness on inaudible steps,

And with a smile that’s a bit frightening

Undoes in a trice everything that we’ve knitted up.

 

d

 

                                           Literary Translation/ Adaptation by U. R. Bowie

 

Takes More Than Verses To Tell The Whole Tale

 

In verses alone the whole tale won’t be told,

For life weaves its magic without much forethought,  

Like a long scarf you’re knitting for one shy or bold, 

Someone whom you wait for, while languishing not.

 

The loops pensive, brooding, are dangly and fraught,

You look at the hook, at the bone-yellow knob,

You wonder if he’ll come, or maybe he’ll not,

And what will he be like, awaited heartthrob?

 

On a brisk lovely morn at the window he’ll tap,

Or stepping on air he’ll approach from the murk,

And grinning a grin that’s all gruesome claptrap,

In a trice he’ll unravel our wool, all our work.

 

December 14, 1915

Date and place of translation: November 23, 2021, Eagan, MN