Белла Ахмадулина
(1937-2010)
(1937-2010)
Бабочка
Антонине Чернышевой
Антонине Чернышевой
День октября шестнадцатый столь тёпел,
жара в окне так приторно желта,
что бабочка, усопшая меж стёкол,
смерть прервала для краткого житья.
Не страшно ли, не скушно ли? Не зря ли
очнулась ты от участи сестер,
жаднейшая до бренных лакомств яви
средь прочих шоколадниц и сластён?
Из мёртвой хватки, из загробной дрёмы
ты рвёшься так, что, слух острее будь,
пришлось бы мне, как на аэродроме,
глаза прикрыть и голову пригнуть.
Перстам неотпускающим, незримым
отдав щепотку боли и пыльцы,
пари, предавшись помыслам орлиным,
сверкай и нежься, гибни и прости.
Умру иль нет, но прежде изнурю я
свечу и лоб: пусть выдумают – как
благословлю я xищность жизнелюбья
Пора! В окне горит огонь-затворник.
Усугубилась складка меж бровей.
Пишу: октябрь, шестнадцатое, вторник –
и Воскресенье бабочки моей.
1979
жара в окне так приторно желта,
что бабочка, усопшая меж стёкол,
смерть прервала для краткого житья.
очнулась ты от участи сестер,
жаднейшая до бренных лакомств яви
средь прочих шоколадниц и сластён?
Из мёртвой хватки, из загробной дрёмы
ты рвёшься так, что, слух острее будь,
пришлось бы мне, как на аэродроме,
глаза прикрыть и голову пригнуть.
отдав щепотку боли и пыльцы,
пари, предавшись помыслам орлиным,
сверкай и нежься, гибни и прости.
свечу и лоб: пусть выдумают – как
благословлю я xищность жизнелюбья
Усугубилась складка меж бровей.
Пишу: октябрь, шестнадцатое, вторник –
и Воскресенье бабочки моей.
d
Literary
Translation/Adaptation by U.R. Bowie
The Butterfly
for Antonina
Chernysheva
That day of
October (the sixteenth) was warm and caressing,
the heat in the window so cloyingly yellow therefore,
that the butterfly trapped in between the two panes, evanescing,
interrupted her death for to live just a teeny bit more.
Isn’t it creepy and tedious—sheer
aggravating,
that you’re the one spared the sad fate of your fellow flybutters,
you the most greedy sweet-tooth on a bloom wings pulsating,
midst all of the other chocolatiers and sweets-lovers?
From out of death’s clutches, from
deep in an afterlife’s slumber
you burst forth so cogently; if my poor hearing were keen,
I’d have to do now what I do when the airport planes thunder:
duck down my head, cover my eyes, vacate the scene.
Give a pinch of
pain, a dash of pollen fine
to unseen fingers unreleasing you,
then sail off aloft in feelings aquiline:
scintillate, luxuriate, then perish and adieu.
I’ll die or not, but first I’ll
drain, consume
the candlelight and flame: let someone figure how
I bless the stark rapacity of love-for-life in bloom,
with life’s prey coruscating in my dim eyes, on my brow.
It’s time! In
window burns the flame of last sunray;
the crease between my brows exacerbated,
I write: October sixteenth, Tuesday is it dated:
my butterfly’s sweet Resurrection Day.
the heat in the window so cloyingly yellow therefore,
that the butterfly trapped in between the two panes, evanescing,
interrupted her death for to live just a teeny bit more.
that you’re the one spared the sad fate of your fellow flybutters,
you the most greedy sweet-tooth on a bloom wings pulsating,
midst all of the other chocolatiers and sweets-lovers?
you burst forth so cogently; if my poor hearing were keen,
I’d have to do now what I do when the airport planes thunder:
duck down my head, cover my eyes, vacate the scene.
to unseen fingers unreleasing you,
then sail off aloft in feelings aquiline:
scintillate, luxuriate, then perish and adieu.
the candlelight and flame: let someone figure how
I bless the stark rapacity of love-for-life in bloom,
with life’s prey coruscating in my dim eyes, on my brow.
the crease between my brows exacerbated,
I write: October sixteenth, Tuesday is it dated:
my butterfly’s sweet Resurrection Day.
