OSIP MANDELSTAM "Petropolis Dying" Петрополь Poem of 1918, Translation into English

Petrov-Vodkin, "Our Lady of St. Petersburg," 1918

Osip Mandelstam

(1891-1938)

PETROPOLIS POEM OF 1918

На страшной высоте блуждающий огонь
Но разве так звезда мерцает?
Прозрачная звезда, блуждающий огонь,
Твой брат, Петрополь, умирает.

На страшной высоте земные сны горят,
Зеленая звезда мерцает.
О, если ты, звезда — воды и неба брат,
Твой брат, Петрополь, умирает.

Чудовищный корабль на страшной высоте
Несется, крылья расправляет...
Зеленая звезда, в прекрасной нищете
Твой брат, Петрополь, умирает.

Прозрачная весна над черною Невой
Сломалась, воск бессмертья тает,
О, если ты, звезда, — Петрополь, город твой,
Твой брат, Петрополь, умирает.

Март 1918

Literal Translation

On the terrible heights there is a quavering light,

But can a star glimmer like that?

Transparent star, quavering light,

Thy brother, Petropolis, is dying.

On the terrible heights earthly dreams are burning,

A green star glimmers.

O star, if thou art the brother of water and sky,

Thy brother, Petropolis, is dying.

A monstrous ship upon the terrible heights

Races on, its wings widespread.

Green star, in beautiful poverty

Thy brother, Petropolis, is dying.

A transparent Spring above black Neva [River]

Is broken, the wax of immortality melts, 

O if thou, O star . . .  if Petropolis is thy city,

Thy brother, Petropolis, is dying.

March, 1918

Literary Translation by A.S. Kline

From a fearful height, a wandering light,

but does a star glitter like this, crying?

Transparent star, wandering light,

your brother, Petropolis, is dying.

From a fearful height, earthly dreams are alight,

and a green star is crying.

Oh star, if you are the brother of water and light

your brother, Petropolis, is dying.

A monstrous ship, from a fearful height

is rushing on, spreading its wings, flying -

Green star, in beautiful poverty,

your brother, Petropolis, is dying.

Transparent spring has broken, above the black Neva’s hiss,

the wax of immortality is liquefying.

Oh if you are star – your city, Petropolis,

your brother, Petropolis, is dying.

Literary Translation/Imitation by U.R. Bowie

Petropolis Dying

Upon the ghastly fearsome heights a quaver of fire-light,

But can it be a star so glitters, crying?

O star’s transparent hue, with shimmer dazzling bright,

Thy brother named Petropolis is dying.

Upon the frightful gruesome heights all earthly dreams are churning,

The greenness of that star-bright terrifying,

O star, if thou art brother to the sky and waters’ yearning,

Thy brother named Petropolis is dying.

A monstrous ship a-sail moves upon dim terror’s heights,

Its wings widespread, the mist-spray stultifying,

In destitution-green, O star, in hues of needy whites,

Thy brother named Petropolis is dying.

Transparent season Spring that sags above Neva’s black water

Is shattered now, immortal wax melts, sighing;

Behold, O star, thy precious Petrine world is rife with slaughter,

Thy brother, dear Petropolis, is dying.

March, 1918

(translated Autumn, 2018)

Translator’s Notes (U.R. Bowie)

The actual name of the city at the time this Mandelstam poem was written was Petrograd, so-named after the war against the Germans began in 1914. The original name, Sankt-Peterburg (St. Petersburg) sounded too German at a time when Germany was the enemy. After the war came the Socialist Revolution, and when Lenin died in 1924 the city was renamed Leningrad, only to revert to its original name after the collapse of the Soviet Union in the nineties. Throughout all of this turmoil and changing of names, residents of the city have referred to it fondly as simply Piter.

The line repeated at the end of each stanza can have (in some stanzas) either of two interpretations: (1) Thy brother [who is] Petropolis is dying; (2) Thy brother, O Petropolis [direct address to the city], is dying. I have tried to suggest this in the English by changing the line in the final stanza, which now embodies the ambiguity.

No human beings are mentioned in the poem, but, assuming the direct address to the city, the brother who is dying could be a generalized image of all the residents of St. Petersburg, or, conversely, could be an image of the poet himself, who is brother to the city. In her analysis of the poem (see below), Irina Surat remarks that the line repeated at the end of each stanza sounds like the poet addressing himself.

d

“Mandelstam is merry and contented. For tonight he has not only a roof over his head, a sofa to sleep on, sweet tea with molasses, but also someone to talk with. They will read verses to each other and carry on incessant, inspired and heartfelt nocturnal conversations—until morning. And tomorrow is a new day. Another insane and merry day . . . . All the days back then were merry. And, considering that this was the winter of 1920-1921, the merriment was tempered with insanity. Cold, hunger, arrests, executions. But the poets made merry and laughed in dying Petropolis, in ‘that transparent Spring that hung o’er the black Neva…’

                                       Irina Odoevtseva, On the Banks of the Neva, p. 32.

d

Selected Passages Paraphrased From Irina Surat, “The Poet and the City (The Petersburg Theme in Mandelstam),” published in the journal “Zvezda,” No. 5, 2008, in Russian.

The death of the city of St. Petersburg in this poem “is suffered through as the death of a living and dear creature, of a person, a brother.” A direct continuation of two poems featuring Petropolis from 1916, this poem was written at the beginning of March, 1918, in the days of the German air assault upon Petrograd. The poem is untitled in the original, but I give it the title “Petropolis Dying” in my translation (URB).

The image of the monstrous ship in the third stanza has broad implications. It recalls images of menacing ghost ships flying in any number of literary works, and it, together with the green star, has resonance with biblical passages from the Book of Revelation: “And the third angel sounded, and there fell a great star from heaven, burning as it were a lamp, and it fell upon the third part of the rivers, and upon the fountains of waters;/And the name of the star is called Wormwood: and the third part of the waters became wormwood; and many men died of the waters because they were made bitter./ . . . . And I beheld and heard an angel flying through the midst of heaven, saying with a loud voice, Woe, woe, woe to the inhabiters of the earth . . .”

Then again, the image of the monstrous ship a-sail in the skies over Petropolis is completely concrete, for the Germans were attacking the city in airplanes and blimps. In March, 1918, Aleksandr Blok wrote in his diary, “Petrov-Vodkin phoned while I was out. He said that today at 5:00 an airplane (German?) dropped bombs on the Fontanka, killing six persons.” On the fourth of March Blok wrote, “In the night I pulled aside the curtain and listened; the dull sound of a faraway explosion rang out (probably the Zeppelin that flew in yesterday).”

d

Here are Surat’s remarks in the original Russian:

Но теперь, в 1917—1918 годах переживается гибель Петербурга — уже очевидная, реально происходящая на глазах, она переживается как смерть живого, близкого существа, человека, брата. Прямое продолжение петербургского диптиха 1916 года в составе “Tristia” — стихотворение, написанное в начале марта 1918 года, в дни немецкого наступления на Петроград:

С первого стиха, с первого слова ясен масштаб трагедии: “на страшной высоте” — это и на очень большой высоте, и на той, что вызывает страх. Страшно еще и потому, что таинственный “блуждающий огонь” не похож на обычную звезду — “разве так звезда мерцает?”. “Прозрачная звезда, блуждающий огонь” — это явление смерти, и брат ее, Петрополь, умирает. Но в рефрене, четырежды повторенном в завершение каждой строфы, поэт как будто и себе самому говорит: “Твой брат, Петрополь, умирает”. Город был братом “воде и небу”, соединяя стихии жизни в образе архитектурной красоты (“Адмиралтейство”) — и вот стал братом смерти. Узнавая прежние образы петербургской лирики Мандельштама, мы можем ощутить единство и непрерывность сюжета — умирает тот самый город, прекрасный, некогда воспетый. “Прозрачная весна” — “сломалась”, каменный город сначала становится “прозрачным” (“В Петрополе прозрачном мы умрем…”), а затем и вовсе ломается, как что-то хрупкое. Узнается и “чудовищный корабль” — в “Петербургских строфах” с ним сравнивалась сама Россия, и вот теперь ее “чудовищный корабль” зловещим образом вознесся на “страшную высоту”, “несется, крылья расправляет”. Этот воздушный корабль и одновременно “зеленая звезда” — много в себя вобравший образ. Помимо источников литературных, поэтических (“Корабль призраков” Цедлица, “Воздушный корабль” Лермонтова), есть у него и библейский подтекст: “Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки” (Откровение св. Иоанна Богослова, 8:10—11).51 Эсхатологические ощущения ищут подтверждения, поэт как будто гадает, та эта смертоносная звезда или не та: “О, если ты звезда…”

Вместе с тем образ этот и вполне конкретен, он опирается на реальные впечатления жителя Петрограда начала марта 1918 года: в эти дни “над Петроградом стали появляться немецкие аэропланы, сбрасывавшие на город бомбы, о чем, в частности, извещала и ежедневная пресса. Именно это обстоятельство и отражено в стихотворении Мандельштама”.52 2 марта 1918 года Александр Блок записывает: “Без меня звонил Петров-Водкин. Говорит — сегодня в 5 час. аэроплан (немецкий?) сбросил бомбы — на Фонтанке убито 6 человек”.53 Но в 1918 году аэропланы были уже вполне привычны (“Летят стрекозы и жуки стальные”), уже не так поражали воображение, как новое германское оружие — военные дирижабли, тоже атаковавшие в те дни Петроград. 4 марта Блок записывает: “Ночью я отодвинул занавеску, вслушиваясь: раздался глухой далекий взрыв (вероятно, цеппелин, прилетевший вчера)”.54 С цеппелином связано ожидание катастрофы, он очень уязвим — достаточно попадания пули, чтобы наполненный водородом “чудовищный корабль” взорвался и сгорел. “На страшной высоте блуждающий огонь” — образ, быть может, связанный с гибелью цеппелина, смертоносный “воздушный корабль” и сам обречен, как обречен его “брат, Петрополь” — в смерти они братья. Здесь начало мандельштамовской темы “смерти в воздухе” — темы колоссального культурно-исторического и религиозного объема, получившей мощное развитие и завершение в “Стихах о неизвестном солдате”.55

“На страшной высоте блуждающий огонь…” — первое петербургское стихотворение Мандельштама, в котором совсем не присутствует человек, в связи с этим важно воспоминание Надежды Яковлевны: “Мандельштама мучила мысль о земле без людей. Она впервые появилась в обреченном городе Петербурге, а в Воронеже прорвалось еще в стихах о гибели летчиков”.56 И это первое петербургское стихотворение, в котором совсем не присутствует Пушкин, — как будто пушкинская душа города действительно умерла, погасло солнце, сто лет назад сиявшее всем.

“Воск бессмертья тает” — тему бессмертия Мандельштам соединяет с традиционным образом сгорающей свечи как символа человеческой жизни и смерти (“И в полдень матовый горим, как свечи” — “Лютеранин”, 1912; “Что ж, гаси, пожалуй, наши свечи” — “В Петербурге мы сойдемся снова…”, 1920). Здесь умирает не человек, а город, но умирает как человек, как брат, и все бессмертное, что он нес в себе, умирает вместе с ним.

Апокалиптическое видeние Мандельштама возникает на фоне петербургского голода и холода зимы и запоздалой весны 1918 года, на фоне всеобщего ожидания скорой, неотвратимой физической гибели города.57 Но мандельштамовское поэтическое ощущение превышает реальность. Поэту в его углубленном созерцании открывается истинный смысл происходящего, его “земные сны горят” “на страшной высоте”, и он в стихах ближе подходит к сути событий, чем самые точные газетные сводки. Это стихотворение для Мандельштама необычно — в нем нет внутреннего развития, зато есть цепь избыточных повторов, из-за чего оно звучит как плач, как похоронная песня. Поэт хоронит не Петербург, не Петроград, а именно Петрополь — поэтическую сущность города, его высшую реальность, его бессмертную душу.58

Dobuzhinsky Illustration to Dostoevsky's "White Nights"

OSIP MANDELSTAM, "Петрополь" THE PETROPOLIS POEMS OF 1916 in English Translation

Ernst Neizvestny Painting

Osip Mandelstam

                                                                      (1891-1938)

THE PETROPOLIS POEMS OF 1916

Мне холодно. Прозрачная весна
В зеленый пух Петрополь одевает,
Но, как медуза, невская волна
Мне отвращенье легкое внушает.
По набережной северной реки
Автомобилей мчатся светляки,
Летят стрекозы и жуки стальные,
Мерцают звезд булавки золотые,
Но никакие звезды не убьют
Морской воды тяжелый изумруд.

Literal Translation

I’m cold. Transparent season of Spring

Dresses Petropolis in green fluff,

But, like a jellyfish, the Neva wave

Instills in me a light repugnance.

Along the north embankment of the river

The fireflies of cars go rushing past,

Steel dragonflies and beetles fly above,

While golden pins of stars glisten,

But no stars will kill

The heavy emerald of the waters of the sea.

d

Literary Translation/Imitation by U.R. Bowie

I’m cold. The season of transparence, Spring,

Decks out Petropolis in fluff of greenest green,

While squeamishly repulsive, like jellyfish’s sheen,

The river flows on wan and sickening.

Fireflies of auto lamps go gallivanting past,

Along Neva’s north shore they congregate;

Steel dragonflies and beetles on high massed,

While golden pins of starlight coruscate;

But stars above have not the means to slaughter

That weighty emerald-green of ocean’s water.

В Петрополе прозрачном мы умрем,
Где властвует над нами Прозерпина.
Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем,
И каждый час нам смертная година.
Богиня моря, грозная Афина,
Сними могучий каменный шелом.
В Петрополе прозрачном мы умрем, —
Здесь царствуешь не ты, а Прозерпина.

Май 1916

Literal Translation

In transparent Petropolis we will die,
Where Proserpine rules [in skies] above us.

In each deep breath we drink the lethal air,

And each hour for us is one more lethal year.

Goddess of the sea, menacing Athena,

Take off your mighty stone helmet.

In transparent Petropolis we will die;

Here reigns not you, but Proserpine.

Literary Translation by A.S. Kline

In transparent Petropolis we will leave only bone,

here where we are ruled by Proserpina.

We drink the air of death, each breath of the wind’s moan,

and every hour is our death-hour’s keeper.

Sea-goddess, thunderous Athena,

remove your vast carapace of stone.

In transparent Petropolis we will leave only bone:

Here Proserpine is our Tsarina.

Literary Translation/Imitation by U.R. Bowie

In transparent Petropolis we all will die,

Where Proserpine holds sway in clouds above us.

With each deep breath we drink in lethal air from the sky,

And every hour does one more lethal year encompass.

O Goddess of the Sea, Athena Pallas, remove thy

Mighty helmet, composed of puissance and of stone.

In transparent Petropolis we all will die,

Where reigns not Thee, but Proserpine alone.

Translator’s Notes (U.R. Bowie)

Athena, or Athene (pronounced A-THEE-na) is Greek goddess of the arts and wisdom, identified with the Roman goddess Minerva. Also called Pallas Athena. Not usually seen as goddess of the ocean, but at the Admiralty building—naval headquarters, in St. Petersburg—there was a statue of Athena in the vestibule, and this may be why Mandelstam associated Athena with the sea.

Proserpine, or Proserpina, in Roman Mythology is wife of Pluto and daughter of Ceres; she is goddess of the underworld, corresponding to the Greek goddess Persephone.

Proserpine can be pronounced two ways: (1) In three syllables: PROS-er-pine; (2) in four syllables: Pro-SER-pen-ee. The meter of the poem as translated by U.R. Bowie above requires the pronunciation in three syllables.

d

Paraphrase of excerpts from article by Irina Surat, “The Poet and the City: The Theme of St. Petersburg in Mandelstam,” (Zvezda, No. 5, 2008, in Russian)

The Petersburg theme was a part of Mandelstam’s oeuvre almost from the start, but the year 1916 marks a sharp break with the way he treated this theme. This is especially apparent in two poems that were written that year and later included in the collection titled Tristia (1922). As the critic M.L. Gasparov states, these two poems lay to rest any optimism earlier expressed in Mandelstam’s works on Petersburg. Now “the water is repulsive, the air is transparent, as in the realm of shades, and dangerous dragonfly-airplanes rule this air, while the stars as before are prickly with hostility, and Athena—her statue stood in the vestibule of the Admiralty building—gives way to the goddess of death, Proserpine.”

Now we have a tale of death in a city of death. Mandelstam’s wife Nadezhda sees these two poems as the first impulse in the “eschatological premonitions” of the poet. What was once for Mandelstam a living stone city with a historical past, inhabited by historical and literary figures, now becomes a city of transparency and specters. In the poet’s works of the 1920s the word “transparency” is used repeatedly to characterize the world beyond the grave.

Now the name of St. Petersburg—already changed to Petrograd by the time these poems were written—takes on the stylized variant “Petropolis (Петрополь),” which had been used as a poetic name for the city by eighteenth century poets such as Lomonosov and Derzhavin, and by Aleksandr Pushkin in his narrative poem “The Bronze Horseman.”

But after Mandelstam adopted the name, its associations with the word “necropolis (некрополь)” become unmistakable. Why did the poet suddenly begin conceiving of the world of Petersburg in such a harsh light? One possible reason is that there was already a long tradition of the “Petersburg spirit” in Russian literature, associated almost always with weird, spectral and inimical things, with the eeriness of the long summer days (“white nights”)—in Pushkin, Gogol, Dostoevsky, Bely, and many others. So writing of the city in these terms was not really a new departure, but rather the continuation of a tradition.

Another possibility (says Surat) involves the poet’s affair in Moscow with Marina Tsvetaeva. On January 20, 1916, Mandelstam arrived in Moscow for the first time to visit Tsvetaeva, and from that time on, together with the love theme in his poems, the theme of Moscow becomes more important, and Moscow’s traditional “enemy” and rival, St. Petersburg, takes on ominous tones.

Of course, Mandelstam’s view of the city of Petropolis as spectral and even doomed was prophetic, not only in terms of the horrors that would be visited upon St. Petersburg in the time of WW I and the Russian Revolution, but of the even more hideous history that awaited Leningrad with the German siege of WW II.

* * *

Irina Surat’s Remarks in the Original Russian

Резкий перелом петербургского сюжета Мандельштама приходится на стихотворный диптих 1916 года, вошедший затем в сборник “Tristia” (1922).

1

Мне холодно. Прозрачная весна

В зеленый пух Петрополь одевает,

Но, как медуза, невская волна

Мне отвращенье легкое внушает.

По набережной северной реки

Автомобилей мчатся светляки,

Летят стрекозы и жуки стальные,

Мерцают звезд булавки золотые,

Но никакие звезды не убьют

Морской воды тяжелый изумруд.

2

В Петрополе прозрачном мы умрем,

Где властвует над нами Прозерпина.

Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем,

И каждый час нам смертная година.

Богиня моря, грозная Афина,

Сними могучий каменный шелом.

В Петрополе прозрачном мы умрем, —

Здесь царствуешь не ты, а Прозерпина.

Эти стихи, по словам М. Л. Гаспарова, “как бы опровергают былой оптимизм └Адмиралтейства“: вода отвратительна, воздух прозрачен, как в царстве теней, в этом воздухе — опасные стрекозы-аэропланы, звезды по-прежнему враждебно-колючи, и Афина (чья статуя стояла в вестибюле Адмиралтейства) уступает власть царице мертвых Прозерпине”.39 Действительно, этот прозрачный Петрополь — не тот Петербург, который наполнял своими архитектурными образами мандельштамовские эстетические идеи первой половины 1910-х годов. Теперь идет речь о смерти в городе смерти. Н. Я. Мандельштам видит в этих стихах “первый приступ эсхатологических предчувствий” Мандельштама40 ; если это и так, то пока эти предчувствия не имеют вселенского масштаба (как будет позже в “Стихах о неизвестном солдате”, 1937) — пока они локализуются в Петербурге. Живой каменный город, несущий в своем облике историческую память, еще недавно населенный для Мандельштама героями прошлого и литературными персонажами, превращается вдруг в прозрачное и призрачное41 залетейское царство (в мандельштамовских стихах 1920 года “прозрачность” станет устойчивой характеристикой загробного мира). Меняется имя города: реальный Петербург, уже к тому времени переименованный в Петроград, становится у Мандельштама стилизованным Петрополем (именно это название, первоначально данное Петербургу42 , закрепилось как поэтическое имя города в стихах Ломоносова, Державина, в “Медном Всаднике” Пушкина), а затем постепенно Петрополь превращается в некрополь в сознании Мандельштама. Когда в 1922 году Н. П. Анциферов приписал постскриптум к своему исследованию “души Петербурга”: “Петрополь — превращается в Некрополь”43, он имел в виду реальную историческую судьбу Петербурга в послереволюционные годы. Но в 1916-м — что могло так резко повлиять на мандельштамовское отношение к любимому городу?

Быть может, ответ скрыт в первоначальном варианте диптиха, в котором был и третий, центральный фрагмент, обращенный к женщине, — в нем происходит переход от “я” к “мы” внутри этого маленького цикла. Позже этот фрагмент был из него исключен вместе с любовным сюжетом, связанным с Мариной Цветаевой. Сюжет оказался московским: 20 января 1916 года Мандельштам впервые приехал в Москву, к Цветаевой, и это был момент открытия и обретения Москвы и начала первой разделенной любви поэта. В Москву переносится центр душевной жизни, пишутся первые московские стихи с их “русской”, исторической и любовной темой (“В разноголосице девического хора…”, “На розвальнях, уложенных соломой…”, “Не веря воскресенья чуду…”) — и вот уже Петербург воспринимается как холодная и безжизненная альтернатива Москве, разгоревшейся любви, православию и московским страницам русской истории, ассоциативно связанным с героиней романа. Об этом эпизоде биографии Мандельштама его вдова писала: “Дружба с Цветаевой, по-моему, сыграла огромную роль в жизни и работе Мандельштама (для него жизнь и работа равнозначны). Это и был мост, по которому он перешел из одного периода в другой <…> Цветаева, подарив ему свою дружбу и Москву, как-то расколдовала Мандельштама. Это был чудесный дар, потому что с одним Петербургом, без Москвы нет вольного дыхания, нет настоящего чувства России…”44 

Москва одушевляется — Петербург пустеет и умирает, город камня и совершенных архитектурных форм теперь видится как город бесформенной невской воды, уподобленной медузе (или Горгоне Медузе).45 Пушкинская реминисценция в первых строках (“Еще прозрачные, леса / Как будто пухом зеленеют” — “Евгений Онегин”, 7, I) создает контраст основному звучанию стихов — пушкинская деталь оживающего весеннего леса поглощается смертью в городе смерти. Не только “Петрополь”, но и “Прозерпина” поддерживают пушкинский подтекст (“Медный Всадник”, “Прозерпина”), но самая сильная и значимая пушкинская реминисценция в этих стихах — “И каждый час нам смертная година” (у Пушкина: “День каждый, каждую годину / Привык я думой провождать, / Грядущей смерти годовщину / Меж их стараясь угадать”).46 Мандельштам апеллирует к пушкинскому личному опыту, воплощенному в слове, к его языку, к его смертным предчувствиям — с учетом этого сигнала становится понятнее знаменательное “мы” стихотворения: это не обобщенно-безличное, риторическое тютчевское “мы”, а конкретное обозначение союза тех, кто объединен именем Пушкина, кровно связан с завершающимся петербургским периодом русской культуры и умирает вместе с ним. Пока это предощущение совместной гибели смутно, но уже через четыре года оно зазвучит в полную силу: “В Петербурге мы сойдемся снова, / Словно солнце мы похоронили в нем…”

Объективные исторические обстоятельства, предвосхищенные Мандельштамом в первых стихах 1916 года о Петрополе, вскоре и наступили47  — поэт, как сейсмограф, точно фиксирует будущее, узнает его в явившихся образах. “└Петербургское“ как бы открыто пророчествам и видÁниям будущего — и потому что оно та пороговая ситуация, та кромка жизни, откуда видна метафизическая тайна жизни и особенно смерти, и потому что знамения будущего, судьбы положены в Петербурге плотнее, гуще, явственнее, чем в каком-либо ином месте России”.48

IVAN BUNIN, "The Waltz," ВАЛЬС Translation into English

Иван Бунин

(1870-1953)

Вальс

Похолодели лепестки

Раскрытых губ, по-детски влажных -

И зал плывет, плывет в протяжных

Напевах счастья и тоски.

Сиянье люстр и зыбь зеркал

Слились в один мираж хрустальный -

И веет, веет ветер бальный

Теплом душистых опахал.

(1906)

Ivan Bunin

The Waltz

Literal Translation

Petals of wide-parted lips,

Childlike-moist, now grown cold,

And the ballroom floats on, drifts on

In elongated notes of both yearning and joy.

The chandeliers’ gleam and the ripples in mirrors

Meld into one solid crystalline mirage,

And the breeze of the ball wafts on, wafts on,

Breathing the warmth of perfumed fans.

Literary Translation/Imitation by U.R. Bowie

Petals of wide-parted, childlike-moist lips,

Now gone to numbness and pursed full of chill,

While the ballroom floats on, and its sounds ever spill

Over long grievous longings that raptures eclipse.

The mirrors in undulance, chandeliers’ gleam

Meld to form crystalline ghostly mirage,

While fans' fragrance fashions a dim bricolage

Made of warm airy spectres from out of a dream.   

AFANASY FET, Translations into English of "Только в мире и есть..." Four Variants

                                               Nesterov, "Bouquet of Flowers," 1896

Afanasy Fet

(1820-1892)

Только в мире и есть, что тенистый
Дремлющих клёнов шатёр.
Только в мире и есть, что лучистый
Детски задумчивый взор.
Только в мире и есть, что душистый
Милой головки убор.
Только в мире и есть этот чистый
Влево бегущий пробор.

3 апреля 1883

(April 3, 1883)

Literal Translation

Existing alone in the world is the shady

Canopy of slumbering maples.

Existing alone in the world is the radiant

Childlike pensive gaze.

Existing alone in the world is the fragrant

Headgear [head-dress/hat] of a dear little head.

Existing alone in the world is the pure [clean]

Slanting-to-the-left parting [of the hair].

Literary Translations/Imitations

      

                                     1

Distinctive on earth of all things that exist

Is a slumbering maple, its canopied shade.

Distinctive on earth of all things that exist

Is the gleam in the eye of a child, pensive-grave.

Distinctive on earth of all things that exist

Is the fragrance of hat worn on head that’s most dear.

Distinctive on earth of all things that exist

Is a hair-parting, left-leaning, pure and austere.

            2

Unique amidst mirth of the things on this earth

Is the shade-dappled maple of canopied trees.

Unique amidst mirth of the things on this earth

Is the lost-in-thought gleam of a child’s gaze at ease.

Unique amidst mirth of the things on this earth

Is the hat on the fragrance of dear head distressed.

Unique amidst mirth of the things on this earth

Is the pure of a hair-part askew, leaning left.

                                    3

There’s only one thing in this world that is:

The dapple of slumbering maples in shade. 

There’s only one thing in this world that is:

A radiant spark in a child’s brooding gaze.

There’s only one thing in the world that is:

The fragrance of cap on a dear head at rest.  

There’s only one thing in the world that is:

A clean part in hair, just askew, leaning left.

4

The only thing in the world that is . . .

Is the maple of drowsing-in-canopy trees.

The only thing in the world that is . . .

Is the pensive of childlike eye-gleam in the breeze.

The only thing in the world that is . . .

Is the fragrant of scarf on dear head debonair.

The only thing in the world that is . . .

Is that pure slanting-left of the part in the hair.

All translations (with embellishments) from the Russian by U.R. Bowie