Translation of Poem by Boris Pasternak, "Душа," THE SOUL

 

Boris Pasternak

(1890-1960)

Душа

Душа моя, печальница
О всех в кругу моем,
Ты стала усыпальницей
Замученных живьем.

Тела их бальзамируя,
Им посвящая стих,
Рыдающею лирою
Оплакивая их,

Ты в наше время шкурное
За совесть и за страх
Стоишь могильной урною,
Покоящей их прах.

Их муки совокупные
Тебя склонили ниц.
Ты пахнешь пылью трупною
Мертвецких и гробниц.

Душа моя, скудельница,
Всё, виденное здесь,
Перемолов, как мельница,
Ты превратила в смесь.

И дальше перемалывай
Всё бывшее со мной,
Как сорок лет без малого,
В погостный перегной.

1956

 

Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

 

The Soul

O soul of mine, who touchy-feels

For all my fellow bastardized;

You are the tomb in potter’s field

For those tormented, brutalized.

 

Their bodies lifeless you embalm,

In their name verses write;

With sobbing lyre their shades becalm,

Proclaim their memory bright. 

 

In our times venal, far from grand,

Upholding rectitude’s behest,

A funerary urn you stand

Wherein their ashes rest.

 

You kiss the ground, lie prostrate, weep

For all of their agonies aggregate;

You reek of the stench of a putrid slagheap,

Of the dust of the dead ones concatenate.  

 

O soul of mine, you graveyard of dreams,

You took what you saw on this vale of tears

And ground it all up like a gristmill meseems,

Made a mishmash of tearstained arrears. 

 

So go on with your grinding and pulping of all,

For what’s been my being is grist to your mill;

My forty-year grind o’er this earth’s squalid sprawl,

Blend it all with the stench of the grave and sour swill.

 

 

 

 

Translation of Poem by Eldar Ryazanov, Эльдар РЯЗАНОВ (1927-2015), "Меж датами рожденья и кончины," BETWEEN THE DATES

 

Эльдар РЯЗАНОВ
(1927-2015)
 
Меж датами рожденья и кончины
(а перед ними наши имена)
стоит тире, черта, стоит знак минус.
А в этом знаке жизнь заключена.
 
В ту чёрточку вместилось всё, что было.
А было всё! И всё сошло, как снег.
Исчезло, растворилось и погибло,
чем был похож и не похож на всех.
 
Погибло всё моё! И безвозвратно.
Моя любовь, и боль, и маета.
Всё это не воротится обратно,
лишь будет между датами черта.
 
d
 
Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 
                                                

                                                Between the Dates
 
Between the dates of when we come and go
(below the spot where names are notched/engrained),
a minus sign is placed, a dash-gizmo,
And in that — the whole of a life’s contained.
 
That space comprises all, the bright, the bleak,
the plethora of was, liquesced like snow.
The what was like all persons, or unique,
has evanesced, demised, gone with the flow. 
 
The whole of mine has died, and for all ages!
My love, my pain, my tweedledum and dee.
You’ll find no me no more in yellow pages;
A dash between the dates is all of me.

Negative Positives Are Summat, Or Are They?

 

Negative Positives

“It is not inconsistent with my argument that . . .” (meaning it is consistent). “Such a notion is not unappealing to a certain kind of pedestrian mind” (it appeals to). “You are not unwelcome at our party” (uhh, am I welcome?). What is gained by turning thoughts inside out like this by way of using a negative? Nothing. Why do people keep writing like this? I don’t know. Although I’m not un-ignorant of the phenomenon.

 In advance of his meeting with Mikhail Gorbachev—in Malta, December, 1989—President George H.W. Bush was said to have spoken of a “nonsummit summit.” Some would say it’s a summit, said HW, while others would say it’s more like an unsummit of a summit. Anyway.

At least it was summit. “Summit”—usually spelled summat—is British Yorkshire dialect for “something.”

 

The Un-Pogrom

In February, 1990, news reports on antisemitism in the Soviet Union repeated gossip asserting that on May 5 there could be a huge pogrom. This date was cited even in government warnings against pogroms. Some Jewish leaders saw the official warnings as a kind of incitement in themselves: “There will not, we repeat, not, be a big pogrom on the morning of May 5 in downtown Kiev. So don’t show up for the pogrom. That means you.”

[excerpted from the book by U.R. Bowie, Here We Be. Where Be We?]

Nabokov's Mangled Thoughts

 

Nabokov’s Invalids

When Vladimir Nabokov was lecturing on literature at Cornell University he dreaded reading the students’ answers to exam questions in the bluebooks, because he often discovered that his disciplined, structured thoughts and descriptions came back to him mangled and crippled.

Mangled invalids they were, leaning each on one crutch, hobbling back to their maker, smiling wistful, hopeful smiles: “No, please, don’t deny us, O master; we’ve been out in the harsh world of puerile minds, fighting your battles, struggling to be coherent, organized, profound. Now have pity on us; we’re bloodied but unbowed, and we’re still yours, so be magnanimous and merciful, take us back once more into your indulgent bosom.”

 From a student exam paper, Miami University, 1977: “In 1492 the Mongrels invaded Russia.”

 [excerpted from the book by U.R. Bowie, Here We Be. Where Be We?]

Translation of Poem by Boris Chichibabin, Борис Чичибабин, "Сними с меня усталость, матерь Смерть, MOTHER DEATH

 

 
Boris Chichibabin
(1923-1994)
Борис Чичибабин
 
Сними с меня усталость, матерь Смерть.
Я не прошу награды за работу,
но ниспошли остуду и дремоту
на мое тело, длинное как жердь.

Я так устал. Мне стало все равно.
Ко мне всего на три часа из суток
приходит сон, томителен и чуток,
и в сон желанье смерти вселено.
 
Мне книгу зла читать невмоготу,
а книга блага вся перелисталась.
О матерь Смерть, сними с меня усталость,
покрой рядном худую наготу.
 
На лоб и грудь дохни своим ледком,
дай отдохнуть светло и беспробудно.
Я так устал. Мне сроду было трудно,
что всем другим привычно и легко.

Я верил в дух, безумен и упрям,
я Бога звал — и видел ад воочью, —
и рвется тело в судорогах ночью,
и кровь из носу хлещет по утрам.

Одним стихам вовек не потускнеть,
да сколько их останется, однако.
Я так устал! Как раб или собака.
Сними с меня усталость, матерь Смерть.
 
1967
                             d
 
                                          Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 
Assuage my weary soul, O Mother Death.
For work I’ve done I ask no recompence,
but on my gangleshanks, and on my febrile breath,
bestow a touch of cooling somnolence.

So tired am I, indifferent am to all.
Sleep comes to me at best each night three hours,
a troubled sleep with images that sprawl
into a wish for death that memory scours.

The Book of Evil makes for dismal reading,
the Book of Good I’ve leafed my way all through.
O Mother Death, stanch life’s incessant bleeding, 
and place my naked soul in your purview. 

Breathe on my head and chest your breath of ice,
send rest to me that gleams with everlasting.
So tired am I, and never one to splice
the buds that others join with easy grafting. 
 
I believed both stubbornly and madly,
called out to God—and languished in hell’s throes.
My body writhes at night convulsively,
and wakes to bleeding freely from the nose.
 
A verse or two of mine might never fade,
but scads of them are bland and short of breath.
I’m so tired! Like a dog or wretched slave.
Assuage my weary soul, O Mother Death.

 

Translation of Poem by Boris Chichibabin, "И вижу зло, и слышу плач," "I see evil, I hear weeping,"

 

Boris Chichibabin
(1923-1994)
 
И вижу зло, и слышу плач,
и убегаю, жалкий, прочь,
раз каждый каждому палач
и никому нельзя помочь.
 
Я жил когда-то и дышал,
но до рассвета не дошёл.
Темно в душе от божьих жал,
хоть горсть легка, да крест тяжёл.
 
Во сне вину мою несу
и - сам отступник и злодей -
безлистым деревом в лесу
жалею и боюсь людей.
 
Меня сечёт господня плеть,
и под ярмом горбится плоть, -
и ноши не преодолеть,
и ночи не перебороть.
 
И были дивные слова,
да мне сказать их не дано,
и помертвела голова,
и сердце умерло давно.
 
Я причинял беду и боль,
и от меня отпрянул Бог
и раздавил меня, как моль,
чтоб я взывать к нему не мог.
 
1968
 
d
 
                                         Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 
I see evil, I hear weeping,
pathetic me, I run away;
Since brother bleeds his brother bleeding,
can’t be of much help anyway.
 
Once I lived and did some breathing,
but never made it past Nowhere.
God’s stings have left my dark soul reeling,  
life’s seldom easy, hard to bear.
 
In dreams I’m burdened by remorse— 
apostate I and scoundrel be;
A leafless tree midst wilted gorse, 
I pity folks, but they scare me.
 
The Lord’s dire lash my retribution,
beneath a yoke my shoulders bowed.
My sins are barred from absolution,
my nights with pain and grief endowed.
 
Marvelous words were out there to be said,
but me saying them was never to be;
My head in extremis was verging on dead,
my heart long since croaked and put out to sea.
 
I was the cause of calamities, pain,
the Lord God in horror recoiled from my sin,
then crushed me, leaving a moist blemish/stain;
Plugged up His ears when I called out to Him.
 

 

Translation of Poem by Boris Chichibabin, БОРИС ЧИЧИБАБИН, "Уже картошка выкопана," "We’ve dug up potatoes for fall,"

 

БОРИС ЧИЧИБАБИН
1923-1994
 
Уже картошка выкопана,
и, чуда не суля,
в холодных зорях выкупана
промокшая земля.
 
Шуршит тропинка плюшевая:
весь сад от листьев рыж.
А ветер, гнезда струшивая,
скрежещет жестью крыш.
 
Крепки под утро заморозки,
под вечер сух снежок.
Зато глаза мои резки
и дышится свежо.
 
И тишина, и ясность...
Ну, словом, чем не рай?
Кому-нибудь и я снюсь
в такие вечера.
 
1957
 
                              d
 
 
                                             Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 
We’ve dug up potatoes for fall—
not an act that presages the wondrous.
Redeemed we the sodden earth’s sprawl
with coupons of dawns cold and cumbrous.
 
The swanky-plush pathway is rustling,
for the garden is flush with red leaves.
Nests of birds the wind’s lulling and shushing,
while gnashing at roofs’ tin and eaves.
 
The frosts in the mornings are durable;
in evenings the snowfall is dry.
For all that my eyesight’s perdurable,
my breathing is fresh—crisp and spry.
 
All’s quietude, rife with air’s clarity . . .
Aren’t we steeped in paradise, we?
On such tranquil evenings of rarity
Someone’s even dreaming of me.

 

 

Translation of Poem by Boris Pasternak, "Никого не будет в доме," THE HOUSE WILL BE EMPTY

 

Boris Pasternak

(1890-1960)

 

Никого не будет в доме,
Кроме сумерек. Один
Зимний день в сквозном проёме
Незадёрнутых гардин.

Только белых мокрых комьев
Быстрый промельк маховой.
Только крыши, снег и, кроме
Крыш и снега, — никого.

 

И опять зачертит иней,
И опять завертит мной
Прошлогоднее унынье
И дела зимы иной.

И опять кольнут доныне
Неотпущенной виной,
И окно по крестовине
Сдавит голод дровяной.

Но нежданно по портьере
Пробежит вторженья дрожь.
Тишину шагами меря,
Ты, как будущность, войдёшь.

Ты появишься у двери
В чём-то белом, без причуд,
В чём-то впрямь из тех материй,
Из которых хлопья шьют.

 

June, 1931

 

 

 

Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

 
The house will be empty, no one there besides
The eventide gloaming as it presses on. 
Just a brisk winter’s day as if viewed from inside,
Through a fissure in curtains someone left undrawn.
 
Clumps of snow falling, white-moist and so slumbrous,
Their flicks and their glimmer alive in the gloam.
Only roofs, and the snow, drifting slowly and cumbrous,
Just the roofs and the snow—for there’s no one at home.  

Rime frost once again pencil-sketches on panes,
As once more remembered, still poignant past spleen
Torments my soul: with the heart-rending strains
Of winter last year and its dead futile schemes.
 
And once more the old wounds are stinging and throbbing,
With guilt ever harbored, remorse unreleased,
Along the crosspiece of the window still prodding,
Stark hunger of wood that remains unappeased.
 
But then all at once through the drapes there will run
Irruptions of quaking, a shiver austere.
Appraising the silence in footsteps finespun,
Like impending time you’ll appear.

You’ll show up at the door in a plain pinafore,
Something white, lacking style, with a cheap furbelow,
Something sewn of exactly the same chintz velour
Used to make cornflakes or clumps of moist snow.
 

 

Translation of Poem by Boris Pasternak, "Во всем мне хочется дойти," DELVING TO THE GIST

 

Boris Pasternak

(1890-1960)

 

Во всем мне хочется дойти
До самой сути.
В работе, в поисках пути,
В сердечной смуте.

До сущности протекших дней,
До их причины,
До оснований, до корней,
До сердцевины.

 

Все время схватывая нить
Судеб, событий,
Жить, думать, чувствовать, любить,
Свершать открытья.

О, если бы я только мог
Хотя отчасти,
Я написал бы восемь строк
О свойствах страсти.

О беззаконьях, о грехах,
Бегах, погонях,
Нечаянностях впопыхах,
Локтях, ладонях.

Я вывел бы ее закон,
Ее начало,
И повторял ее имен
Инициалы.

Я б разбивал стихи, как сад.
Всей дрожью жилок
Цвели бы липы в них подряд,
Гуськом, в затылок.

В стихи б я внес дыханье роз,
Дыханье мяты,
Луга, осоку, сенокос,
Грозы раскаты.

 

Так некогда Шопен вложил
Живое чудо
Фольварков, парков, рощ, могил
В свои этюды.

Достигнутого торжества
Игра и мука
Натянутая тетива
Тугого лука.

 

1956

 

d

 

Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

 

Delving to the Gist

 

In all that I do to delve I seek
To the very crux of the matter.
In toil, in treading my paths oblique,
In what roilings of heartstrings bespatter. 
 
To the essence of days as each passes in turn,
To the reasons why each has its being,
To all the foundations, each upturn/downturn,
To the root-core, shortsighted/farseeing. 
 
I’d catch the thin thread of time out of mind,
Of destinies, justifications,
To live, think, love with feelings streamlined,
To discover anew, to fulfill aspirations.

O, if only I could find the right way,
Though partly at least, in my fashion,
I’d write several stanzas no one could gainsay
About all of the features of passion,

About lawlessness, transgressions, sins,
About running of races and chases,
Mistakes unintended, too hurried-up things,
Sharp elbows and palms and sweet faces.
 
I’d figure out zeal’s regulations,
I’d seek out her origins, source,
Repeat all her names, appellations,
Research her initials, her leanings retrorse.
 
I’d hoe at my poetry garden till miscible,
I’d have linden trees blooming in rows,
Lined up in my verses occipital,
With a flutter of leaves foliose.
 
I’d put in my lyrics the way roses breathe,
A mint’s suspiration, gustation,
Smell of sedges and meadows, a haymaking breeze,
A thunderstorm’s reverberation.

And such it once was that fond Chopin composed
A marvel in tune, pure phenomenal,
With parks/folwarks, with graves and groves
That made for études keen, canonical. 
 
The play and the agony, poetry’s thing,
Results in triumphant tableau:
The pulled-taut and able bowstring
Of a tightly strung delicate bow.
 

                                                      Portrait by Yury Annenkov, 1921