Translation of Poem by Nikolay Zabolotsky, Николай Заболоцкий, "Поприщин," POPRISHCHIN

                                                                  Painting by Ilya Repin

Николай Заболоцкий
(1903-1958)

Поприщин

Когда замерзают дороги
И ветер шатает кресты,
Безумными пальцами Гоголь
Выводит горбатые сны.

 

И вот, костенея от стужи,
От непобедимой тоски,
Качается каменный ужас,
А ветер стреляет в виски,
А ветер крылатку срывает.
Взрывает седые снега
И вдруг, по суставам спадая,
Ложится — покорный — к ногам.

Откуда такое величье?
И вот уж не демон, а тот —
Бровями взлетает Поприщин,
Лицо поднимает вперед.

Крутись в департаментах, ветер,
Разбрызгивай перья в поток,
Раскрыв перламутровый веер,

Испания встанет у ног.
Лиловой червонной мантильей

Взмахнет на родные поля,

И шумная выйдет Севилья

Встречать своего короля.

А он — исхудалый и тонкий,
В сиянье страдальческих глаз,
Поднимется...
...Снова потемки,
Кровать, сторожа, матрас,
Рубаха под мышками режет,
Скулит, надрывается Меджи,
И брезжит в окошке рассвет.

Хлещи в департаментах, ветер,
Взметай по проспекту снега,
Вали под сугробы карету
Сиятельного седока.
По окнам, колоннам, подъездам,
По аркам бетонных свай
Срывай генеральские звезды,
В сугробы мосты зарывай.

Он вытянул руки, несется.
Ревет в ледяную трубу,
За ним снеговые уродцы,
Свернувшись, по крышам бегут.
Хватаются
За колокольни,
Врываются
В колокола,
Ложатся в кирпичные бойни
И снова летят из угла
Туда, где в последней отваге,
Встречая слепой ураган,—
Качается в белой рубахе
И с мертвым лицом —
Фердинанд.

 

 1928

d

                                                     Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

                       Poprishchin

When winter’s ice freezes the roadways,
with shuddering crosses
on graves windblown gleamings, 
Gogol takes life
in his weird fingers edgeways
and conjures up
humpbackish dreamings.

And then, frozen stiff in the bones,
with a sense of unutterable  
grieving and longing,
to and fro swings
the dread midst tombstones,
while the wind blows
with spasmodic yawning, 
cracks your head, rips a wing
from a birdie who flies,
explodes the snowpiles
in fields ashen-gray,
then suddenly lies down,
abates and subsides,
submissively bows at your feet . . .  
goes away.
 
Where does it come from,
such splendor far-reaching?
not from some demon, you see;
on eyebrows he soars up,
the star-crossed Poprishchin,
his face searching where,
how to flee. 
 
Whirlwind, through government offices blow,
litter with quill-pens
the flow and the flux,
flaunting her pearl-handled
fan for pure show,
Spain will rise up in redux.
Her mantilla lilac
with heart-patterned rhinestones
she’ll brandish toward dear
homeward lands for a lark,
then boisterous Seville
will come out on her flagstones
to make welcome
her new-crowned monarch.
 
While he—thin and gangleshanked, frail,
his eyes glaring misery and torment,
rises up . . .
. . . to face darkness, travail,
his bed, and the orderlies, mattress,
a nightshirt in armpits cuts tightly,
while Madgie whines plaintively, whimpers,
and dawn gleams through window unsightly.
 
Whirlwind, through government offices rage,
snow-sweep the streets
and the avenues wide,
bury the carriage beneath snow’s rampage,
with bigwig who’s seated inside.
Blow past the columns,
the concrete that molders,
past entryways, arches, deep rifts,
rip off epaulettes from generals’ shoulders,
smother the bridges
in snowdrifts.
 
Extending his arms,  
reaching out, grasping,
he’s borne on in loftiness, soaring,
in horn made of ice blasts a tune;
pursuing him, snowfreaks are roaring,
rolling in rings
over rooftops ice-strewn. 
They grab on
and hold to
the campanile spires,
they burst into
bellringing cacophony,
they lie down and crackle
in slaughterhouse fires,
then fly off to precarity,
to the spot where he shudders
in last gasp of courage,
in nightshirt of white,
face to face with
the tempest at hand,
where he sways side to side
in his soul’s hinterland, 
his visage stone-dead,
Ferdinand.
 

d

 

Translator’s Note

 Aksenty Ivanovich Poprishchin is the protagonist of Nikolay Gogol’s short story, “Notes of a Madman.” Like Akaky Akakievich in the more well-known and more accomplished story, “The Overcoat,” Poprishchin works as a lowly copy clerk in a government office. The tale describes his rapid descent into insanity. At one point he believes he hears dogs talking and reads the letters of one dog to the other. One of the dogs, Madgie, is mentioned in the poem, and there are references to Spain. After concluding that he is really King Ferdinand of Spain, Gogol’s Poprishchin is committed to a madhouse.

 

 

Translation of Poem by Nikolay Zabolotsky, Николай Заболоцкий, "О красоте человеческих лиц," ON THE BEAUTY OF THE HUMAN FACE

Николай Заболоцкий
(1903-1958)

О красоте человеческих лиц

 

Есть лица, подобные пышным порталам,
Где всюду великое чудится в малом.
Есть лица — подобия жалких лачуг,
Где варится печень и мокнет сычуг.

Иные холодные, мертвые лица
Закрыты решетками, словно темница.
Другие — как башни, в которых давно
Никто не живет и не смотрит в окно.

Но малую хижинку знал я когда-то,
Была неказиста она, небогата,
Зато из окошка ее на меня
Струилось дыханье весеннего дня.

Поистине мир и велик и чудесен!
Есть лица — подобья ликующих песен.
Из этих, как солнце, сияющих нот
Составлена песня небесных высот.

1955

c

Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

                                                     On the Beauty of the Human Face

Some faces are like unto lush entry-hall,
Where everything smacks of the great written small.
Some faces are like unto wretched grim hovel,
Where liver fries upon the stove
and cheese-curds moistly grovel.
 
Some of the faces are stone-dead and dour,
Dungeon-style barred as in dank oubliette,
Others resemble a derelict tower,
With no one to gaze
out the window lunette.
 
As for me I once lived in a small simple shack,
Nothing to brag on, my pad, that’s a fact,
But right through its window and humble entree
Flowed in the breeze
of each sweet vernal day.
 
Our world is a wonder, breathtaking indeed!
Without tongues some faces sing songs pedigreed,
Tunes that are jubilant, steeped in pure truth,
Angels on high sing those same notes forsooth.

 

 

Translation of Poem by Nikolay Zabolotsky, НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ, "Во многом знании — немалая печаль," "In much wisdom lies much of vexation"

 

                                                                    Ecclesiastes, 2-3

НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ
(1903-1958)
 
Во многом знании — немалая печаль,
Так говорил творец Экклезиаста.
Я вовсе не мудрец, но почему так часто
Мне жаль весь мир и человека жаль?
 
Природа хочет жить, и потому она
Миллионы зерен скармливает птицам,
Но из миллиона птиц к светилам и зарницам
Едва ли вырывается одна.
 
Вселенная шумит и просит красоты,
Кричат моря, обрызганные пеной,
Но на холмах земли, на кладбищах вселенной
Лишь избранные светятся цветы.
 
Я разве только я? Я — только краткий миг
Чужих существований. Боже правый,
Зачем ты создал мир и милый и кровавый,
И дал мне ум, чтоб я его постиг!
 
 
1957
 
d

                                                Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 
In much wisdom lies much of vexation,
So said the Preacher, Ecclesiastes.
I’m far from a sage, but why, alas, ease
Evades abject man in his dismal frustration?
 
Mother Nature nurtures Life, and that’s the reason
She feeds birds specks of grain in the millions, you see,
But of millions of birdies who swarm toward repletion
Scarcely a one breaks away and flies free.
 
The universe rumbles and calls out for splendor,
The seas rage and spume, all spattered with foam,
But on the earth’s hillocks and graveyards of loam
Few are the plants that lush flowers engender.
 
Could I be just naught but mere me?
Just a brief flare of doubt
Midst a host of earthly being.
Lord God most just,
 
Wherefore Thou made a world
out of dearest blood and lust, 
and gave me a mind
for to figure it out!
 

Translation of Poem by Nikolay Zabolotsky, Николай Заболоцкий, "Я трогал листы эвкалипта," EUCALYPTUS LEAVES I TOUCHED

                                                                  Adjara, Georgia

Николай Заболоцкий
(1903-1958)

Я трогал листы эвкалипта
И твердые перья агавы,
Мне пели вечернюю песню
Аджарии сладкие травы.
Магнолия в белом уборе
Склоняла туманное тело,
И синее-синее море
У берега бешено пело.

Но в яростном блеске природы
Мне снились московские рощи,
Где синее небо бледнее,
Растенья скромнее и проще.
Где нежная иволга стонет
Над светлым видением луга,
Где взоры печальные клонит
Моя дорогая подруга.

 

И вздрогнуло сердце от боли,
И светлые слезы печали
Упали на чаши растений,
Где белые птицы кричали.
А в небе, седые от пыли,
Стояли камфарные лавры
И в бледные трубы трубили,
И в медные били литавры.

 

1947

d

                                                Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

Eucalyptus leaves I touched,
Plumes of the adamantine agave,
The sweet herbs of Adzharia
Sung evensongs heart-throbby. 
Magnolia in her white headdress
Inclined her hazy-mist body,
And the blue-blue ocean, eschewing noblesse,
Sang by the seashore a tune lewd and bawdy.
 
But here in stark nature’s fierce shimmer
I dreamt of a copse in far Muscovy, 
Where the sky is pale-blue and much dimmer,
And the plants act more modest, less lustily.
Where the tender-voiced oriole sighs
As it soars over bright spectral lea,
Where she casts down her sorrowful eyes,
My own dear one who’s pining for me.
 
Then my heart with the pain of it shuddered,
And bright tears of sadness fell fast
On plants in their brazen pots cluttered,  
And gulls screeching whiteness amassed.
High and tall and all gray now with dust,
Camphor laurel trees blissful, euphoric,
Blasted out fanfares on trumpets robust,  
Pounding on kettledrums brassy, camphoric.

 

d

Translator’s Note

 Much of the imagery of this poem, especially the flora mentioned, comes from Zabolotsky’s time spent in what is now the Georgian Republic.  Mentioned in the first stanza, Adzharia (most often spelled Adjara) is located in the country’s southwestern section, bordering on the Black Sea.

 This is the first time I’ve ever seen mention of a camphor tree (also known as camphor laurel) in any work of Russian literature. On a personal note, I grew up in Florida, with camphor trees all around me. First introduced to the state in 1875, now widespread and flourishing in Florida, the camphor tree here is an invasive species.

 

                                                                        camphor tree

Translation of Poem by NIKOLAI ZABOLOTSKY, Николай Заболоцкий, "Детство," "CHILDHOOD"

 

Николай Заболоцкий

(1903-1958)

Детство

Огромные глаза, как у нарядной куклы,
Раскрыты широко. Под стрелами ресниц,
Доверчиво-ясны и правильно округлы,
Мерцают ободки младенческих зениц.

 

На что она глядит? И чем необычаен
И сельский этот дом, и сад, и огород,
Где, наклонясь к кустам, хлопочет их хозяин,
И что-то, вяжет там, и режет, и поет?

Два тощих петуха дерутся на заборе,
Шершавый хмель ползет по столбику крыльца.
А девочка глядит. И в этом чистом взоре
Отображен весь мир до самого конца.

Он, этот дивный мир, поистине впервые
Очаровал ее, как чудо из чудес,
И в глубь души ее, как спутники живые,
Вошли и этот дом, и этот сад, и лес.

И много минет дней. И боль сердечной смуты
И счастье к ней придет. Но и жена, и мать,
Она блаженный смысл короткой той минуты
Вплоть до седых волос всё будет вспоминать.

 

1957

d

 

Literal Translation

 

Childhood

 

Enormous eyes, like an elegant doll’s,

Opened wide. Beneath the arrows of eyelashes,

Trustingly clear and perfectly rounded,

At their rims shine her childish pupils.

 

What is she looking at? And what’s so unusual

About that village house, the garden, vegetable plot,

Where, bending toward the bushes, the owner fusses about,

Tying something up, cutting something, and singing?

 

Two scraggly roosters are fighting on the fence,

A rough hop-vine climbs the post of the porch.

And the little girl goes on looking. And in that pure gaze

The whole world to its very end is reflected.

 

It, that wondrous world, truly for the first time

Has captivated her, like the most marvelous of marvels,

And into the depths of her soul, like living fellow travelers,

Have entered both that house, and that garden, and the forest.

 

And many days will pass. And both the pain of a heart in turmoil

And happiness will be her lot. But even as a wife, as a mother,

Even until the gray hair on her head, she will recall

The blessed sense of that brief moment.

 

d

 

Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

 

Childhood

 

Eyes that are huge under eyelashes shadow,

The eyes of an elegant doll, sparkling, clear;

Trusting and rounded, wide-open, they glow,

The childish pupils take in all that is near. 

 

What is she looking at? What’s there appealing

In the cottage, the garden and vegetable plot,

Where, bending towards bushes, her father is kneeling,

Humming and fixing and trimming black rot?

 

Two scraggly roosters near trellis are fighting,

On front porch a hop-vine ascends the near post.

The girl gazes on, in her eyes pure, inviting,

The world is reflected to its ultimate endmost.

 

That marvel of marvels, the world rife with wonders,

Has mesmerized her for the very first time,

And that house, and the garden, the trees in vast numbers

Congregate in her soul, where they quaver and chime.

 

And the years will fly by; she’ll know the heart’s passion.

She’ll be happy and sad, a wife and mother be.

But then even later, with hair gray and ashen,

In her memory that brief precious moment she’ll see.

 

 

Translation of Poem by Nikolai Zabolotsky, Николай Заболоцкий, "Ласточка," THE SWALLOW

 

Николай Заболоцкий

(1903-1958)

 

Ласточка

Славно ласточка щебечет,
Ловко крыльями стрижет,
Всем ветрам она перечит,
Но и силы бережет.
Реет верхом, реет низом,
Догоняет комара
И в избушке под карнизом
Отдыхает до утра.

Удивлен ее повадкой,
Устремляюсь я в зенит,
И душа моя касаткой
В отдаленный край летит.
Реет, плачет, словно птица,
В заколдованном краю,
Слабым клювиком стучится
В душу бедную твою.

Но душа твоя угасла,
На дверях висит замок.
Догорело в лампе масло,
И не светит фитилек.
Горько ласточка рыдает
И не знает, как помочь,
И с кладбища улетает
В заколдованную ночь.

1958

 

 

d

 

Literal Translation

 

The Swallow

 

Gloriously the swallow chirps,

Skillfully clips with her wings,

Opposes all the winds,

But preserves her strength.

Flits up, flits down,

Overtakes a mosquito,

And in her little hut beneath the cornice

Rests until the morning.

 

Struck by her behavior,

I rush out into the zenith,

And my soul, hirundine now,

Flies off to distant lands.

It flits, weeps, as a bird does,

In that enchanted realm,

With weak little beak it pecks

At your poor soul.

 

But your soul has expired,

A lock hangs on the doors.

The oil in the lamp has burned down,

And the little wick does not gleam.

Bitterly the swallow sobs

And does not know how to help,

And from the graveyard flies off

Into the enchanted night.

 

d

 

Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

 

The Swallow

 

Through the world chirps the swallow un-chagrined,

Her wings slice the air with consummate perfection; 

Intrepid she fends off the fiercest of winds,

Preserving her strength, never prone to dejection.

Up she flits, down she flits, to the sky’s edge,

Snaps up a mosquito in mid-swoop, and diving,

Into her hovel she scoots neath the ledge;

She’ll rest there till sunrise, at ease with life, thriving.

 

In thrall to her stalwart and sprightly panache,

I set off in search of some far Land of Beulah;

My soul is hirundine, in yearning awash,

Can it be that I’ll find you in Ultima Thule?

My essence swoops up with an avian twitter,

Seeks sustenance, perches on wonderland knoll,

Finds what could be you in a dim spot aglitter,

With its weak little beak pecks at your forlorn soul.

 

But your soul, woe is me, has relinquished all glimmer,

On the door of your lifeforce there hangs a dire lock.

The oil in the lamp has burned down, lost its shimmer,

And the dark has the wick in a wretched headlock. 

The swallow sobs bitterly, tweets out despair,

For she has not a clue how to be of assistance;

With a gurgle-twit cry she goes swoop through the air,

From the graveyard and off into night’s grim persistence.   

 

 

 

Translation of Poem by Nikolai Zabolotsky, Николай Заболоцкий, "Уступи мне, скворец, уголок," "LET ME LODGE, STARLING BIRD, IN YOUR BIRDHOUSE COLUMBARY"

Starling Murmuration in Ireland, James Crombie Photo

Nikolai Zabolotsky

(1903-1958)

 

                         Уступи мне, скворец, уголок

Уступи мне, скворец, уголок,
Посели меня в старом скворешнике.
Отдаю тебе душу в залог
За твои голубые подснежники.

 

И свистит и бормочет весна.
По колено затоплены тополи.
Пробуждаются клены от сна,
Чтоб, как бабочки, листья захлопали.

И такой на полях кавардак,
И такая ручьев околесица,
Что попробуй, покинув чердак,
Сломя голову в рощу не броситься!

Начинай серенаду, скворец!
Сквозь литавры и бубны истории
Ты — наш первый весенний певец
Из березовой консерватории.

Открывай представленье, свистун!
Запрокинься головкою розовой,
Разрывая сияние струн
В самом горле у рощи березовой.

Я и сам бы стараться горазд,
Да шепнула мне бабочка-странница:
«Кто бывает весною горласт,
Тот без голоса к лету останется».

 

А весна хороша, хороша!
Охватило всю душу сиренями.
Поднимай же скворешню, душа,
Над твоими садами весенними.

 

Поселись на высоком шесте,
Полыхая по небу восторгами,
Прилепись паутинкой к звезде
Вместе с птичьими скороговорками.

Повернись к мирозданью лицом,
Голубые подснежники чествуя,
С потерявшим сознанье скворцом
По весенним полям путешествуя.

 1946

                                                                                  d

 

Literal Translation

Let me have, starling, a little corner,

Lodge me in your old starling bird-house.

I’ll put down my soul as collateral

In exchange for your sky-blue snowdrops.

 

Spring is whistling, murmuring.

The poplar trees are up to their knees in water.

The maples are awakening from their sleep,

In order to flap their leaves like butterflies.

 

And there’s such hurly-burly in the fields,

And the brooks are in such a rigmarole,

That just try abandoning your garret room

And not rushing headlong out into the grove!

 

Begin the serenade, starling!

Through the kettledrums and tambourines of history

You are our first spring singer

From the birch tree conservatory.

 

Open the performance, whistler!

Throw back your rosy little head,

Ripping asunder the glitter of strings

In the very throat of the birch grove.

 

I’d be inclined to give it a shot myself,

But a little pilgrim-butterfly whispered to me:

“He who gets loud-mouthed in the springtime

By summer finds himself without a voice.”

 

But the spring is fine, so fine!

All of my soul feels enveloped in lilacs.

Raise high your birdhouse, soul,

Over your springtime gardens.

 

Settle in on the top of a high pole,

Spread coruscations of bliss over the sky,

Attach yourself by a spiderweb to a star

Together with tongue-twister cries of the birds.

 

Turn your head and face the world,

Paying honor to the sky-blue snowdrops,

With the starling who has lost consciousness

Sojourning across the vernal fields.

 

                                                             James Crombie Photo

d

 

Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

 

Let me lodge, starling-bird, in your birdhouse columbary.

Move me in, lock and stock, to your starling hidey-hole.

Bring me some snowdrops sky-blue, don’t be wary.

You can have a lien-note on my introverted soul.

 

Spring whistles and mutters its murmurings vernal.

Poplar trees are standing in the water up to knees.

Maples yawn and stretch awake from sleepy-time hibernal;

They flap their leaves like butterflies in breeze.

And the fields writhe in such a zealous spring commotion,

And the brooks are babbling total wacko balderdash;

Can I sit all cooped up inside and not succumb to motion?

No! Breakneck to the birch groves I must dash.

Serenade me, feathered fowl, commence to singing, starling!

Let the tambourines and drumbeats ding and pound;

You’re the first spring warbler in the woodsy choir, darling,

Summa cum alumnus of the birch-school in the round.

 

Birdie songster, launch your vernal chirp-and-cheep routine!

Proudly raise your pinkish head and sing out raucously;

Rip and tear the sinews from the chords that glitter-gleam

In the lusty throat of every birch grove bird that be.

 

Thought I’d like myself to maybe try to have a go,

But a passing butterfly lit on my ear and shushed:

“He who chirps and twitters loud in any spring meadow,

Come the summer finds his voice is hoarse and sadly hushed.”  

 

But spring’s a ball, a fest held high on eagle’s lofty aerie,

My soul is floating free, exulting, fully lilac-swathed.

Raise up, dear soul, to heaven’s heights your brilliant columbary,

O’er gardens that in vernal mist are gently, softly bathed.

 

Make your home, breath of life, on a tall pole far-bizarre,

Spreading spangled bliss and rapture through the skies;

Cast out a gossamer, latch on a polestar,

You and your gibble-and-gabble bird cries.

 

Turn your head now, face to face with universe and nation, 

Say a prayer for snowdrops, to their sky-blue bow and scrape,

Join the starling birdie as he swoons in murmuration, 

Take a swoop-ride with the swarm o’er lustrous spring landscape.

 

 

d

 

Translator’s Notes

 

Commentary in Russian below is from the Website stikhi-rus.ru; here, in English, are some of the most salient points:

 

Nikolai Zabolotsky (1903-1958) fell into the maw of the Stalinist terror, spending some seven years in concentration camps and exile. In 1946, thanks to the influence of Aleksandr Fadeev, head of the Soviet Writers Union, he was allowed to return to Moscow, but had no roof over his head. The writer V.P. Ilenkov, a man of magnanimous and generous character, offered Zabolotsky his dacha at the writers’ colony of Peredelkino. As Nikolai Chukovsky recalls, “the birch grove had an ineffable charm, teeming with birds, and it extended right up to Ilenkov’s dacha.” One can only imagine with what exultation Zabolotsky, newly freed from his ordeal, contemplated the meadows and birds, when he wrote the exuberant poem about starlings, snowdrops and birches in the spring of 1946.

 

Stalin, however, still had seven years to live, and once having experienced Stalinist repression, one does not soon forget. Zabolotsky’s son mentions how the poet revised the sixth stanza, “softening its too autobiographical tone.” Here’s how the original read:

 

Я и сам бы стараться горазд,
Да облезли от холода перышки.
Если смолоду будешь горласт,
Перехватит дыхание в горлышке –

 

Literal Translation:

Thought I’d like myself to have a go,

But my feathers have thinned out in the cold.

If you get too loudmouthed in your youth

Your breath tends to catch in your throat.

 

d

Анализ стихотворения.

В 1946 году благодаря заступничеству Фадеева поэт Николай Заболоцкий вернулся из ссылки. Страдания семи долгих лагерных и ссыльных лет были наконец-то позади. Не было только крыши над головой. Писатель
В.П. Ильенков - человек отважного и великодушного характера - любезно предоставил Заболоцким свою дачу в Переделкине.
Николай Чуковский вспоминает: "березовая роща неизъяснимой прелести, полная птиц, подступала к самой даче Ильенкова". Об этой березовой роще в 1946 году поэт напишет дважды:

Открывай представленье, свистун!
Запрокинься головкою розовой,
Разрывая сияние струн
В самом горле у рощи березовой.
("Уступи мне, скворец, уголок").

Многочисленные аллитерации ("Уступи мне, скворец, уголок, / Посели меня
в старом скворечнике..."), и повторы глаголов ("Уступи...",
"Посели...", "Начинай...", "Открывай...", "Запрокинься...",
"Поднимай...", "Поселись...", "Прилепись...", "Повернись..."),
рифмующихся по горизонтали и вертикали.

И не случайно на этом звуковом фоне в стихотворении "Уступи мне, скворец, уголок" возникает ряд "музыкальных метафор": здесь и "серенада", и "литавры", и "бубны", и "Березовая консерватория", и "струны".

Уступи мне, скворец, уголок,
Посели меня в старом скворечнике.
Отдаю тебе душу в залог
За твои голубые подснежники...
Повернись к мирозданью лицом,
Голубые подснежники чествуя,
С потерявшим сознанье скворцом
По весенним полям путешествую.

Интересное сравнение первоначального и окончательного вариантов шестой строфы в стихотворении "Уступи мне, скворец, уголок", написанного в 1946 году. Сталин проживет еще около семи лет, и Заболоцкий (лагерные воспоминания держали поэта в состоянии вечного страха) исправит, по свидетельству его сына Никиты Николаевича, шестую строфу, "смягчив слишком автобиографическое ее звучание". Первоначальный вариант строфы:

Я и сам бы стараться горазд,
Да облезли от холода перышки.
Если смолоду будешь горласт,
Перехватит дыхание в горлышке -

Преобразился (не став лучше!) таким образом:

Я и сам бы стараться горазд,
Да шепнула мне бабочка-странница:
"Кто бывает весною горласт,
Тот без голоса к лету останется".

У Заболоцкого своя манера повествования, философский взгляд на мир, на окружающую природу. Он видит, как все на земле взаимосвязано и хрупко. Поэт сознает себя составной частью этого прекрасного и гармоничного мира. В сознании поэта природа и человек неразрывно связаны. Они дополняют друг друга, порой вступают в конфликт, но не могут существовать один без другого. Произведения Заболоцкого, посвященные природе, различаются по своим настроениям, чувствам. Постоянным остается лишь одно -сознание величия природы, ее необходимости для человека, который является ее сыном и в то же время ее творцом.
Стихотворения поэта заставляют и нас задуматься, иначе взглянуть на окружающий мир.

 

 

 video presentation/reading on the YouTube website "Pink Lady":

https://www.youtube.com/watch?v=qZ4Zn0QPG4c&ab_channel=PinkLady