Translation of Poem by Nikolay Zabolotsky, Николай Заболоцкий, "Поприщин," POPRISHCHIN

                                                                  Painting by Ilya Repin

Николай Заболоцкий
(1903-1958)

Поприщин

Когда замерзают дороги
И ветер шатает кресты,
Безумными пальцами Гоголь
Выводит горбатые сны.

 

И вот, костенея от стужи,
От непобедимой тоски,
Качается каменный ужас,
А ветер стреляет в виски,
А ветер крылатку срывает.
Взрывает седые снега
И вдруг, по суставам спадая,
Ложится — покорный — к ногам.

Откуда такое величье?
И вот уж не демон, а тот —
Бровями взлетает Поприщин,
Лицо поднимает вперед.

Крутись в департаментах, ветер,
Разбрызгивай перья в поток,
Раскрыв перламутровый веер,

Испания встанет у ног.
Лиловой червонной мантильей

Взмахнет на родные поля,

И шумная выйдет Севилья

Встречать своего короля.

А он — исхудалый и тонкий,
В сиянье страдальческих глаз,
Поднимется...
...Снова потемки,
Кровать, сторожа, матрас,
Рубаха под мышками режет,
Скулит, надрывается Меджи,
И брезжит в окошке рассвет.

Хлещи в департаментах, ветер,
Взметай по проспекту снега,
Вали под сугробы карету
Сиятельного седока.
По окнам, колоннам, подъездам,
По аркам бетонных свай
Срывай генеральские звезды,
В сугробы мосты зарывай.

Он вытянул руки, несется.
Ревет в ледяную трубу,
За ним снеговые уродцы,
Свернувшись, по крышам бегут.
Хватаются
За колокольни,
Врываются
В колокола,
Ложатся в кирпичные бойни
И снова летят из угла
Туда, где в последней отваге,
Встречая слепой ураган,—
Качается в белой рубахе
И с мертвым лицом —
Фердинанд.

 

 1928

d

                                                     Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

                       Poprishchin

When winter’s ice freezes the roadways,
with shuddering crosses
on graves windblown gleamings, 
Gogol takes life
in his weird fingers edgeways
and conjures up
humpbackish dreamings.

And then, frozen stiff in the bones,
with a sense of unutterable  
grieving and longing,
to and fro swings
the dread midst tombstones,
while the wind blows
with spasmodic yawning, 
cracks your head, rips a wing
from a birdie who flies,
explodes the snowpiles
in fields ashen-gray,
then suddenly lies down,
abates and subsides,
submissively bows at your feet . . .  
goes away.
 
Where does it come from,
such splendor far-reaching?
not from some demon, you see;
on eyebrows he soars up,
the star-crossed Poprishchin,
his face searching where,
how to flee. 
 
Whirlwind, through government offices blow,
litter with quill-pens
the flow and the flux,
flaunting her pearl-handled
fan for pure show,
Spain will rise up in redux.
Her mantilla lilac
with heart-patterned rhinestones
she’ll brandish toward dear
homeward lands for a lark,
then boisterous Seville
will come out on her flagstones
to make welcome
her new-crowned monarch.
 
While he—thin and gangleshanked, frail,
his eyes glaring misery and torment,
rises up . . .
. . . to face darkness, travail,
his bed, and the orderlies, mattress,
a nightshirt in armpits cuts tightly,
while Madgie whines plaintively, whimpers,
and dawn gleams through window unsightly.
 
Whirlwind, through government offices rage,
snow-sweep the streets
and the avenues wide,
bury the carriage beneath snow’s rampage,
with bigwig who’s seated inside.
Blow past the columns,
the concrete that molders,
past entryways, arches, deep rifts,
rip off epaulettes from generals’ shoulders,
smother the bridges
in snowdrifts.
 
Extending his arms,  
reaching out, grasping,
he’s borne on in loftiness, soaring,
in horn made of ice blasts a tune;
pursuing him, snowfreaks are roaring,
rolling in rings
over rooftops ice-strewn. 
They grab on
and hold to
the campanile spires,
they burst into
bellringing cacophony,
they lie down and crackle
in slaughterhouse fires,
then fly off to precarity,
to the spot where he shudders
in last gasp of courage,
in nightshirt of white,
face to face with
the tempest at hand,
where he sways side to side
in his soul’s hinterland, 
his visage stone-dead,
Ferdinand.
 

d

 

Translator’s Note

 Aksenty Ivanovich Poprishchin is the protagonist of Nikolay Gogol’s short story, “Notes of a Madman.” Like Akaky Akakievich in the more well-known and more accomplished story, “The Overcoat,” Poprishchin works as a lowly copy clerk in a government office. The tale describes his rapid descent into insanity. At one point he believes he hears dogs talking and reads the letters of one dog to the other. One of the dogs, Madgie, is mentioned in the poem, and there are references to Spain. After concluding that he is really King Ferdinand of Spain, Gogol’s Poprishchin is committed to a madhouse.

 

 

Translation of Poem by Nikolay Zabolotsky, Николай Заболоцкий, "О красоте человеческих лиц," ON THE BEAUTY OF THE HUMAN FACE

Николай Заболоцкий
(1903-1958)

О красоте человеческих лиц

 

Есть лица, подобные пышным порталам,
Где всюду великое чудится в малом.
Есть лица — подобия жалких лачуг,
Где варится печень и мокнет сычуг.

Иные холодные, мертвые лица
Закрыты решетками, словно темница.
Другие — как башни, в которых давно
Никто не живет и не смотрит в окно.

Но малую хижинку знал я когда-то,
Была неказиста она, небогата,
Зато из окошка ее на меня
Струилось дыханье весеннего дня.

Поистине мир и велик и чудесен!
Есть лица — подобья ликующих песен.
Из этих, как солнце, сияющих нот
Составлена песня небесных высот.

1955

c

Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

                                                     On the Beauty of the Human Face

Some faces are like unto lush entry-hall,
Where everything smacks of the great written small.
Some faces are like unto wretched grim hovel,
Where liver fries upon the stove
and cheese-curds moistly grovel.
 
Some of the faces are stone-dead and dour,
Dungeon-style barred as in dank oubliette,
Others resemble a derelict tower,
With no one to gaze
out the window lunette.
 
As for me I once lived in a small simple shack,
Nothing to brag on, my pad, that’s a fact,
But right through its window and humble entree
Flowed in the breeze
of each sweet vernal day.
 
Our world is a wonder, breathtaking indeed!
Without tongues some faces sing songs pedigreed,
Tunes that are jubilant, steeped in pure truth,
Angels on high sing those same notes forsooth.

 

 

Translation of Poem by Nikolay Zabolotsky, НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ, "Во многом знании — немалая печаль," "In much wisdom lies much of vexation"

 

                                                                    Ecclesiastes, 2-3

НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ
(1903-1958)
 
Во многом знании — немалая печаль,
Так говорил творец Экклезиаста.
Я вовсе не мудрец, но почему так часто
Мне жаль весь мир и человека жаль?
 
Природа хочет жить, и потому она
Миллионы зерен скармливает птицам,
Но из миллиона птиц к светилам и зарницам
Едва ли вырывается одна.
 
Вселенная шумит и просит красоты,
Кричат моря, обрызганные пеной,
Но на холмах земли, на кладбищах вселенной
Лишь избранные светятся цветы.
 
Я разве только я? Я — только краткий миг
Чужих существований. Боже правый,
Зачем ты создал мир и милый и кровавый,
И дал мне ум, чтоб я его постиг!
 
 
1957
 
d

                                                Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 
In much wisdom lies much of vexation,
So said the Preacher, Ecclesiastes.
I’m far from a sage, but why, alas, ease
Evades abject man in his dismal frustration?
 
Mother Nature nurtures Life, and that’s the reason
She feeds birds specks of grain in the millions, you see,
But of millions of birdies who swarm toward repletion
Scarcely a one breaks away and flies free.
 
The universe rumbles and calls out for splendor,
The seas rage and spume, all spattered with foam,
But on the earth’s hillocks and graveyards of loam
Few are the plants that lush flowers engender.
 
Could I be just naught but mere me?
Just a brief flare of doubt
Midst a host of earthly being.
Lord God most just,
 
Wherefore Thou made a world
out of dearest blood and lust, 
and gave me a mind
for to figure it out!
 

Translation of Poem by Nikolay Zabolotsky, Николай Заболоцкий, "Я трогал листы эвкалипта," EUCALYPTUS LEAVES I TOUCHED

                                                                  Adjara, Georgia

Николай Заболоцкий
(1903-1958)

Я трогал листы эвкалипта
И твердые перья агавы,
Мне пели вечернюю песню
Аджарии сладкие травы.
Магнолия в белом уборе
Склоняла туманное тело,
И синее-синее море
У берега бешено пело.

Но в яростном блеске природы
Мне снились московские рощи,
Где синее небо бледнее,
Растенья скромнее и проще.
Где нежная иволга стонет
Над светлым видением луга,
Где взоры печальные клонит
Моя дорогая подруга.

 

И вздрогнуло сердце от боли,
И светлые слезы печали
Упали на чаши растений,
Где белые птицы кричали.
А в небе, седые от пыли,
Стояли камфарные лавры
И в бледные трубы трубили,
И в медные били литавры.

 

1947

d

                                                Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

Eucalyptus leaves I touched,
Plumes of the adamantine agave,
The sweet herbs of Adzharia
Sung evensongs heart-throbby. 
Magnolia in her white headdress
Inclined her hazy-mist body,
And the blue-blue ocean, eschewing noblesse,
Sang by the seashore a tune lewd and bawdy.
 
But here in stark nature’s fierce shimmer
I dreamt of a copse in far Muscovy, 
Where the sky is pale-blue and much dimmer,
And the plants act more modest, less lustily.
Where the tender-voiced oriole sighs
As it soars over bright spectral lea,
Where she casts down her sorrowful eyes,
My own dear one who’s pining for me.
 
Then my heart with the pain of it shuddered,
And bright tears of sadness fell fast
On plants in their brazen pots cluttered,  
And gulls screeching whiteness amassed.
High and tall and all gray now with dust,
Camphor laurel trees blissful, euphoric,
Blasted out fanfares on trumpets robust,  
Pounding on kettledrums brassy, camphoric.

 

d

Translator’s Note

 Much of the imagery of this poem, especially the flora mentioned, comes from Zabolotsky’s time spent in what is now the Georgian Republic.  Mentioned in the first stanza, Adzharia (most often spelled Adjara) is located in the country’s southwestern section, bordering on the Black Sea.

 This is the first time I’ve ever seen mention of a camphor tree (also known as camphor laurel) in any work of Russian literature. On a personal note, I grew up in Florida, with camphor trees all around me. First introduced to the state in 1875, now widespread and flourishing in Florida, the camphor tree here is an invasive species.

 

                                                                        camphor tree

Translation of Poem by Nikolay Zabolotsky, "Признание," A DECLARATION OF LOVE

 

 
Nikolay Zabolotsky
(1903-1958)

Признание

Зацелована, околдована,
С ветром в поле когда-то обвенчана,
Вся ты словно в оковы закована,
Драгоценная моя женщина!
 
Не веселая, не печальная,
Словно с темного неба сошедшая,
Ты и песнь моя обручальная,
И звезда моя сумасшедшая.
 
Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, горькую, милую.
 
Отвори мне лицо полуночное,
Дай войти в эти очи тяжелые,
В эти черные брови восточные,
В эти руки твои полуголые.
 
Что прибавится — не убавится,
Что не сбудется — позабудется…
Отчего же ты плачешь, красавица?
Или это мне только чудится?
 
1957 г.

 

d

Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

A Declaration of Love
 
Kissed all over, bewitched and beguiled, 
Wed you once were in backwoods to the wind,
Shackled in shackles, in fetters reviled,
My woman, my sweet wunderkind!
 
Not merry exactly, not sorrowful long,
Descending as if from the heavens obscure,
You’re my epithalamium, my wedding song,
My star daft and zany and pure.
 
I’ll bow down before you, emotions haywire,
Embrace you with ardor, play your panegyrist,
With tears and with verses I’ll light you afire,
I’ll scorch you, my bitter one, dearest.
 
Open the door to your face of sere midnight,
Give me full entry to your cumbrous eyes,
Black brows Oriental let my soul benight,
Your svelte arms half-bared to the skies.
 
What gains accretion accepts no depletion,
What’s never to be is forsaken . . .
Why are you crying, my gorgeous repletion,
Or does it just seem so, and I am mistaken?

 

                                                                              Max Ernst

Translation of Poem by Nikolay Zabolotsky, Николай Алексеевич Заболоцкий, "Клялась ты — до гроба," YOU SWORE TO THE GRAVE

                                                              Smiley Burnette with JTB

Nikolay Zabolotsky
Николай Алексеевич Заболоцкий
(1903-1958)
 
Клялась ты — до гроба
Быть милой моей.
Опомнившись, оба
Мы стали умней.
 
Опомнившись, оба
Мы поняли вдруг,
Что счастья до гроба
Не будет, мой друг.
 
Колеблется лебедь
На пламени вод.
Однако к земле ведь
И он уплывет.
 
И вновь одиноко
Заблещет вода,
И глянет ей в око
Ночная звезда.
 
[1957]
 
d
 
Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 
You swore to the grave
That you’d be ever mine,
But then we wised up,
Reassessed that old line.
 
We wise up, my friend,
And we suddenly see:
Wedded bliss to the grave
Is a thing not to be.
 
The swansdown will flutter
On waves evermore,
But sooner or later
It floats in to the shore,
 
And alone once again,
The wave-waters will gleam,
While merged with their roilings,
Night starbursts will teem.