Translations: The Bestest of the Best, TWENTY-FIVE, Владислав Ходасевич, Vladislav Khodasevich, "Ласточки," SWALLOWS

 

Владислав Ходасевич
(1886-1939)

Ласточки

Имей глаза — сквозь день увидишь ночь,
Не озаренную тем воспаленным диском.
Две ласточки напрасно рвутся прочь,
Перед окном шныряя с тонким писком.

 

Вон ту прозрачную, но прочную плеву
Не прободать крылом остроугольным,
Не выпорхнуть туда, за синеву,
Ни птичьим крылышком, ни сердцем подневольным.

 

Пока вся кровь не выступит из пор,
Пока не выплачешь земные очи —
Не станешь духом. Жди, смотря в упор,
Как брызжет свет, не застилая ночи.

                                                                      June 18-24, 1921

 

 

d

 

                                                                    Literal Translation
 
                                    Swallows

Have the eyes—through day you’ll see the night,
Not illumined by that fiery disc.
Two swallows in vain go exploding away,
Darting in front of the window with a faint chirp.
 
That transparent but firm membrane up there
Cannot be punctured by an acute-angled wing,
You can’t flit off there, beyond the blue,
Neither by way of an avian wing, nor a subdued heart.
 
Until all the blood has overflowed your pores,
Until you’ve cried out your earthly eyes—
You won’t become a spirit. Wait, looking point blank
At how the light spurts forth, without obscuring the night.
 
d
 
                                                Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 
                                   Swallows
 
Know how to look—and night you’ll spy through day,
Though night is lacking light from sun-disc’s fire.
Two swallows rupture air in their vain way,
Dart by my window, chirp, and then retire.  
 
No sharply angled wing can puncture through
That membrane tough, transparent but secure; 
By way of birdie’s wing, by way of heart demure,
No one can flit-swoop off beyond the blue.
 
Until you’ve bled with all your bloody might, 
Until you’ve cried all tears from earthly eyes,
You won’t become pure spirit; wait, surmise,
Stare at the light that spatters forth sidewise,
The kind of light that does not smother night.

 

 

 

Translations: The Bestest of the Best, TWENTY-ONE, Vladislav Khodasevich, "Так бывает почему-то," SO IT HAPPENS; WHO KNOWS WHY?

 

Vladislav Khodasevich

(1886-1939)

 

Так бывает почему-то:
Ночью, чуть забрезжат сны —
Сердце словно вдруг откуда-то
Упадает с вышины.

Ах!—и я в постели. Только
Сердце бьется невпопад.
В полутьме с ночного столика
Смутно смотрит циферблат.

Только ощущеньем кручи
Ты еще трепещешь вся —
Легкая моя, падучая,
Милая душа моя!

25 сентября 1920

d

Literal Translation

For some reason it happens that way:

In the night dreams faintly glimmer—

Your heart, as if suddenly from somewhere,

Falls from the heights.

 

Ahh! So then I’m in bed. Only

My heart is beating irregularly.

In the half darkness from the night table

Gazes dimly the face of the clock.

 

From only the sensation of a precipice

You’re still trembling all over,

My light, my falling,

My dear soul!

 

 

d

 

 

Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

 

So it happens; who knows why?

Dead of night, the faint dreams gleaming;

When, wham! as if from somewhere high

Your heart’s in freefall silently screaming . . .

 

Ahhh . . . awaken! . . . So I’m in bed,

With heartbeats pounding out of sync now . . .

Through half-dark murk the clock’s thick head

Peers dimly at me, seems to wink now.

 

From that chimera of a swoon

You tremble still in rigmarole;

You lie and shudder, bay at moon,

My dear, collapsing, fragile soul!

 

 

 

Translations: The Bestest of the Best, FOURTEEN, Vladislav Khodasevich, "Весенний лепет не разнежит," IF VERSES' TEETH ARE TIGHTLY CLENCHED

 

Vladislav Khodasevich

(1886-1939)

 

Весенний лепет не разнежит
Сурово стиснутых стихов.
Я полюбил железный скрежет
Какофонических миров.

В зиянии разверстых гласных
Дышу легко и вольно я.
Мне чудится в толпе согласных —
Льдин взгроможденных толчея.

Мне мил — из оловянной тучи
Удар изломанной стрелы,
Люблю певучий и визгучий
Лязг электрической пилы.

И в этой жизни мне дороже
Всех гармонических красот —
Дрожь, побежавшая по коже,
Иль ужаса холодный пот,

Иль сон, где некогда единый,-
Взрываясь, разлетаюсь я,
Как грязь, разбрызганная шиной
По чуждым сферам бытия.

March 24-27, 1923

Saarow

 

Literal Translation
 
The babble of Spring will not make tender
One’s severely clenched verses.
I’ve come to love the iron-like grinding
Of cacophonous worlds.
 
In the gaping of yawning-wide vowels
I breathe lightly and freely.
In crowds of consonants I sense
The crush of piled-up blocks of ice.
 
It’s dear to me when, out of a tin cloud
Comes the blow [lightning strike] of a broken arrow,
I love the melodious and squealing
Whine of an electric saw.
 
And in this life more dear to me
Then all the harmonious beauties
Is the tremor that runs across my skin,
Or the cold sweat of horror,
 
Or a dream, in which I, once whole,
Have exploded and fly asunder in bits,
Like mud spattered by a tire
Across the alien spheres of existence.

                                    Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie
 
If verses’ teeth are tightly clenched
Spring babbles won’t render them tender.
Steely-rasped grating is lovely, tight-wrenched
When worlds in Cacophonous show off their splendor.
 
If vowels with their mouths opened wide are agape
I suspirate lightly and feel at my ease.
When masses of consonants grimace and scrape,
I see ice-floes in April that abrogate freeze.
 
How precious to me when a tin-tinctured cloud
Sends down booms and a frazzle of lightning;
I love the whines when, travailed but unbowed,
A buzz saw in pain goes on fighting.
 
And more dear, more entrancing than peace on this earth,
Than all of bright harmony’s blooms
Is the tremor of gooseflesh so empty of mirth,
Or the cold sweat when Hideous looms, 
 
Or that dream in which I, once an integral whole,
Blow to pieces and fly off asunder,
Like mud-spattered bits from a passing tire’s roll,
That blast into Nescience and fadeaway wonder.  

                                                                   Ice-Floes on Ob River

Translation of Poem by VLADISLAV KHODASEVICH, "Standing in Front of a Mirror" "Перед зеркалом"

Vladislav Khodasevich

(1886-1939)

Перед зеркалом

Nel mezzo del cammin di nostra vita.

Я, я, я. Что за дикое слово! 
Неужели вон тот - это я? 
Разве мама любила такого, 
Желто-серого, полуседого 
И всезнающего, как змея?

Разве мальчик, в Останкине летом 
Танцевавший на дачных балах, - 
Это я, тот, кто каждым ответом 
Желторотым внушает поэтам 
Отвращение, злобу и страх?

Разве тот, кто в полночные споры 
Всю мальчишечью вкладывал прыть, - 
Это я, тот же самый, который 
На трагические разговоры 
Научился молчать и шутить?

Впрочем - так и всегда на средине 
Рокового земного пути: 
От ничтожной причины - к причине, 
А глядишь - заплутался в пустыне, 
И своих же следов не найти.

Да, меня не пантера прыжками
На парижский чердак загнала.
И Виргилия нет за плечами, –
Только есть одиночество – в раме
Говорящего правду стекла.

1924

Literal Translation

Before the Mirror

                                                                              Nel mezzo del cammin di nostra vita

I, I, I. What a bizarre word!

Is it really I, that man there?

Could Mama have loved such a one,

Sallow-gray [skin], with hair half graying,

And omniscient as a serpent?

The boy in Ostankino summers,

Dancing at country-house balls,

Is that I, the one who, in every reply

To fledgling poets inspires

Loathing, spite and fear?

Is that I, the one who in midnight polemics

Invests all his puerile nimbleness,

The very same one who

Has learned to keep silent or joke,

In the face of tragic conversations?

But then, that’s the way it always is

Midway on the fatal journey through life:

You move from one niggling rationalization to the next,

Then you look around and see that you’ve strayed off into a wasteland,

And can find no trace of your footprints.

Yes, it’s no panther in leaps and bounds

Who has chased me into my Paris garret,

And there’s no poet Virgil standing behind my back.

There’s only loneliness, in the frame

Of that glass there that speaks the truth.

Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

Standing in Front of a Mirror

                                                                Nel mezzo del cammin di nostra vita

                                                                    [Midway on our journey through life]

I, I, I. What a weird, inexplicable word!

Is that really me/I, this odd guy?

Could my mama have loved this strange bird,

Going gray, sallow-grim, looking sly,

With a know-it-all gleam in one eye?

Is that I, the thin boy in Ostankino summers

Who danced at the balls in the gentryfolks’ manors,

And am I the one now who befuddles newcomers,

The parvenu poets who loathe my bad manners,

Who chafe at my spite and eschew the word-daggers?

Is it I who in midnight polemics and fights

Has spewed out his puerile and nimble panache,

The same one who later, when tragedy strikes,

When things get beleaguered, in hard times awash,

Holds his tongue or speaks only to quietly josh?

But that’s how it goes at the midpoint of life,

Wriggling your way down the pivotal path;

You first divagate left, then prevaricate right,

And then you come out in the bleak aftermath,

In a wasteland, at mercy to Gaia’s stark wrath.

Sad but true, not pursuit by a raging wildcat

Has chased me to Paris, to this hideous garret,

And no poet named Virgil cohabits my flat,

Only loneliness bleak and a life of scant merit,

And a truth-speaking mirror that saps my life’s spirit.  

Translator’s Notes

According to Prof. Aleksandr Zholkovsky (University of Southern California), lecturing in Russian in a YouTube video on Russian literature, the Italian epigraph to this poem is taken from the beginning of Dante’s Divine Comedy.

For those who read Russian, here are a few highlights of Prof. Zholkovsky’s lecture:

Перед зеркалом» — бесспорный шедевр русской поэзии XX века. Стихотворение предваряется эпиграфом «Nel mezzo del cammin di nostra vita», «На середине дороги нашей жизни» — первым стихом «Божественной комедии» Данте.

«Стихотворение не только и не столько об изгнании, сколько о проблеме, связанной с ним и с тем, что называется кризисом среднего возраста, беспокоившем уже и Данте, — о проблеме идентичности. В зеркале поэт не узнает самого себя. Но это еще и метасловесный разговор о словах: „Я, я, я! Что за дикое слово“. Речь идет не только о „я“, но и о слове. Две темы переплетены. Теряется сознание собственной идентичности, теряется и осмысленность самих слов. И прежде всего слова, наиболее непосредственно связанного с идентичностью, — местоимения первого лица „я“».

Как зеркало отражает любого, кто в него смотрится, так и «я» обозначает всякого, кто его произносит. Получается некая синонимия зеркала и «я». Кроме того, разговор об идентичности Ходасевич ведет, многократно используя специфически русские слова «разве» и «неужели», трудно переводимые на другие языки. Эти слова выражают удивленное, протестующее отторжение говорящего от того, что ему приходится видеть, осознавать и говорить. Отчужденность от того, что говорится, одновременно составляет суть их значения, их языковую и национальную идентичность.

«Таким образом, переходя от „я“ и „зеркала“ к „неужели“ и „разве“, Ходасевич делает какой-то очень правильный ход. И что на первый взгляд не очевидно, а по обнаружении поразительно: он делает этот ход с опорой на литературную классику, на этот раз русскую и притом прозаическую. Разумеется, слова „разве“ и „неужели“ могут встретиться где угодно. Но в контексте размышлений перед зеркалом о собственном старении, о детстве, матери, о разговорах, молчании, правде (список можно продолжить) они обнаруживаются в одном очень влиятельном, хотя и не поэтическом тексте».

Это «Смерть Ивана Ильича» Толстого. Известно, что Ходасевич перечитывал эту повесть и цитировал в статье об Иннокентии Анненском. Анненский тоже очень важен для понимания Ходасевича, но это уже совсем другая история. 

Prof. Zholkovsky also has available on line an article in Russian about five translations of this poem into English. Here is the abstract in English:

In connection with five English translations of Vladislav Khodasevich’s famous poem ‘Before the Mirror’, the essay discusses the problem of translatability of a poetic text that features very prominently such semi-auxiliary words as “razve” and “neuzheli” that have no exact equivalents in English. It shows the crucial role these words play in the poem’s structure and intertextuality, in particular, in its references to texts by Lev Tolstoi, Ivan Goncharov and Aleksandr Pushkin. The consistent lack of such keywords in the translations may account for the failure of an indisputable gem of Russian poetry to claim its due place in the world literary canon.

 Poem declaimed by Karen Badalov:

 https://www.youtube.com/watch?v=Bw2O4mu3Mnc

Poem declaimed by Irina Bazhovka:

https://www.youtube.com/watch?v=02Gcv6k0UjQ

                                              Khodasevich with wife Nina Berberova

Translation of Poem by VLADISLAV KHODASEVICH, "Весенний лепет не разнежит," "If Verses' Teeth Are Tightly Clenched"

Владислав Ходасевич
(1886-1939)

Весенний лепет не разнежит
Сурово стиснутых стихов.
Я полюбил железный скрежет
Какофонических миров.

В зиянии разверстых гласных
Дышу легко и вольно я.
Мне чудится в толпе согласных —
Льдин взгроможденных толчея.

Мне мил — из оловянной тучи
Удар изломанной стрелы,
Люблю певучий и визгучий
Лязг электрической пилы.

И в этой жизни мне дороже
Всех гармонических красот —
Дрожь, побежавшая по коже,
Иль ужаса холодный пот,

Иль сон, где некогда единый,-
Взрываясь, разлетаюсь я,
Как грязь, разбрызганная шиной
По чуждым сферам бытия.

March 24-27, 1923, Saarow

Literal Translation

The babble of Spring will not make tender

One’s severely clenched verses.

I’ve come to love the iron-like grinding

Of cacophonous worlds.

In the gaping of yawning-wide vowels

I breathe lightly and freely.

In crowds of consonants I sense

The crush of piled-up blocks of ice.

It’s dear to me when, out of a tin cloud

Comes the blow [lightning strike] of a broken arrow,

I love the melodious and squealing

Whine of an electric saw.

And in this life more dear to me

Then all the harmonious beauties

Is the tremor that runs across my skin,

Or the cold sweat of horror,

Or a dream, in which I, once whole,

Have exploded and fly asunder in bits,

Like mud spattered by a tire

Across the alien spheres of existence.

 Literary Translation/Adaptation by U.R. Bowie

If verses’ teeth are tightly clenched

Spring babbles won’t render them tender.

Steely-rasped grating is lovely, tight-wrenched

When worlds in Cacophonous show off their splendor.

If vowels with their mouths opened wide are agape

I suspirate lightly and feel at my ease.

When masses of consonants grimace and scrape,

I see ice-floes in April that abrogate freeze.

How precious to me when a tin-tinctured cloud

Sends down booms and a frazzle of lightning;

I love the whines when, travailed but unbowed,

A buzz saw in pain goes on fighting.

And more dear, more entrancing than peace on this earth,

Than all of bright harmony’s blooms

Is the tremor of gooseflesh so empty of mirth,

Or the cold sweat when Hideous looms, 

Or that dream in which I, once an integral whole,

Blow to pieces and fly off asunder,

Like mud-spattered bits from a passing tire’s roll,

That blast into nescience and fadeaway wonder. 

                                                   Lentulov, "Red Church," 1916-1917